Угол потише я вскоре нашел, зажег там огарок свечи — роскошь такую подогнал мне Ванька, знал, что сяду читать письмо от Татьяны. Наконец, я развернул треугольник.
Почерк у Тани был разборчивый, буковка к буковке, как в классном журнале, только к концу строчек буквы почти неизменно съезжали вниз: писала она, видно, полулёжа.
'Здравствуй, Алексей.
Не знаю, где догонит тебя это письмо и догонит ли вообще. Пишу, а сама думаю: где ты сейчас, что с тобой? Мне рассказали, что из госпиталя ты ушёл раньше положенного, не долечившись, и снова воюешь. Очень тебя прошу, Алёша, береги себя. Знаю, что просить об этом тебя без толку, и всё равно прошу.
Я в Астрахани, в госпитале. Поправляюсь. Рана заживает, врачи мною довольны, сказали «все хорошо», а кормят здесь так, что и в мирное время не в каждой больнице такое питание было. Я тут, кажется, поправлюсь во всех смыслах.'
Я прочёл это и порадовался — не застеснялась она мне это написать. Честность Тани и прямота совершенно точно остались при ней.
'Палата у нас на шесть человек, и я тут, представь, самая молодая. Рядом лежит Зоя, связистка, она в госпитале второй месяц и знает всё на свете: кто из врачей добрый, у кого из санитарок можно выпросить грелку, а кого не стоит и звать лишний раз. И вот наша Зоя мне все уши прожужжала со своими курсами: при госпитале записывают выздоравливающих на курсы связисток, а способных обещают учить дальше, на радисток. Зоя говорит, у меня выйдет: слух хороший, и рука, говорит, учительская, точки с тире отбивать будет исправно. А напротив лежит Клава, зенитчица, и как только разговор ни зайдёт, зовёт в зенитную артиллерию с собою: у них в полку девушки — чуть не половина расчётов, и рассказывает она про своих так, что заслушаешься. Они спорят надо мной, как две свахи, а я слушаю и чувствую себя богатой невестой: все меня делят, а я знай себе цену набиваю.
Сама я пока только встаю, хожу до окна и обратно, держась за спинки кроватей, но всё же хожу, без всяких палок и костылей, и горжусь собой при этом, как первоклассница на первой перекличке. Да, чуть не забыла похвастаться. Одна докторша узнала, что я знаю немецкий, и теперь зовёт меня не иначе как разведчицей. Я не спорю: пусть в нашей палате будет своя разведчица.'
Я понял, что улыбаюсь, перевернув двойной тетрадный листок. Таня, Таня. Таня-сандружинница, Таня-переводчица, Таня-разведчица. Кем-то ещё тебя сделает война? Всё ты осилишь, Таня, только поправляйся да береги себя. Я снова вернулся взглядом к строчкам.
«А ещё я здесь плохо засыпаю. Потому что тихо, никто не стреляет, не надо вслушиваться, а сна от этого сразу нет. Лежу и слушаю тишину. Девочки говорят, это пройдёт. А пока, чтобы заснуть, я вспоминаю всех наших и тебя. Да, вот ещё что… Оперировала меня — знаешь кто? Твоя старая знакомая. Нюра Ласточкина. Врача на месте не оказалось, ждать было нельзя, и она сделала операцию сама, под свою ответственность: медицинская сестра от „А“ до „Я“ выполнила работу хирурга. Здешние врачи, когда узнали, только головами качали. Сказали, только это меня и спасло. Потом она до самой переправы от меня не отходила, да и проводила, это я уже помню хорошо. А я все смотрела на неё. Красивая Нюра. Статная, глаза голубые, будто два озерца. В общем, видела твою одноклассницу.»
Последние строчки она написала совсем мелко, потому что место на листе кончалось.
'Передавай привет всем нашим. Ваньке скажи, чтобы не смел совать нос куда не следует, я ведь его знаю. Кузьме, Саяну, Степанычу, всем-всем. И если что-то слышно про Андрюшку, напиши мне о нём хоть строчку. Как он там?
А лучше пиши обо всём, если выпадет минута и если письмо мое дойдет. Таня.'
Я дочитал и посидел немного, глядя на огонёк свечи. Потом перечитал его ещё раз и на словах про одноклассницу задержал взгляд. Это слово только чуть дальше отстояло от прочих, а больше ничего такого в нём не было.
Ай, да Таня. Ничего ведь прямо не сказала. И всё сказала.
Я аккуратно сложил треугольник по старым сгибам и убрал во внутренний карман. Завтра же раздобуду лист бумаги и напишу.
Ростовцева держали в подвале при комендатуре, в бывшей кладовой с намертво заложенным окном.
Здесь он провел ночь, а утром за ним пришли. Двое конвойных провели его через двор в дом напротив, и там, в комнате с печкой и портретом фюрера на стене, его ждали — сидел за столом человек в сером мундире без привычных армейских знаков различия. Перед ним лежала раскрытая папка.
— Фельдполицайкомиссар Хартман. Тайная полевая полиция. — Представившись, он кивнул на табурет. — Садитесь, Ростовцев. Разговор у нас будет долгий.
— Доброе утро, — хмуро поздоровался Дмитрий и сел.
— Итак. Ефрейтор Дмитрий Ростовцев, тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения. Русский по национальности. Доброволец, состоите на службе германской армии. Начнём с боя у завода. Расскажите ещё раз, как погиб лейтенант Вебер.
— Я уже рассказывал. Дважды.
— Расскажите в третий.
— Лейтенант Вебер повёл взвод прочёсывать развалины. Русский снайпер открыл огонь. Мы понесли потери, залегли, лейтенант поднялся в атаку и был убит. После этого я скомандовал отход. Здесь нечего долго рассказывать.
— Вы, говорите, скомандовали. Вы не были там старшим по званию. — Хартман сделал пометку. — Рядовой состав показывает иначе: вы закричали «назад, все назад» и первым побежали. Взвод побежал за вами.
— Я вывел людей из-под огня. Останься мы там, было бы потеряно всё подразделение.
— Это как посмотреть. Может быть, вы спасали подразделение. А можно расценить всё иначе — вы спровоцировали бегство перед противником. Для суда разница существенная. Идём дальше. Вернее, поговорим о том, что было раньше, немного до этого. Вы привели взвод к позиции противника, полагая, что там один стрелок. Выжившие показывают: выстрелы почти одновременно приходили с разных направлений. На месте боя, к слову, найдены русские гильзы в трёх разных точках.
— В этих развалинах русских гильз больше, чем камней, господин фельдполицайкомиссар. А что стрелок там был не один, я не знал. Что ж, знаю теперь. И ещё одно. Не я привёл взвод. Лейтенант Вебер, чьей фамилии я тоже не знал, потому что он не представился, когда появился в нашем укрытии… так вот он приказал прочесать район, а я сразу предупреждал его, что этого делать нельзя. При солдатах предупреждал. Спросите их.
— Спросим, — согласился Хартман и сделал ещё пометку. — Дальше. Где ваша винтовка, Ростовцев? Снайперское оружие, вверенное вам рейхом.
— Потеряно при отходе.
— Не потеряно, а вы его потеряли. — Хартман поднял глаза. — Снайперскую винтовку.
— Я в тот момент выбирал между винтовкой и собственной жизнью.
— Понимаю. — По его тону было никак не разобрать, что именно он понимает. — А теперь главное. Свидетели показывают, что до боя вы заявили офицеру, дословно: вы разуверились в германской военной системе. Было сказано?
— Было, — помолчав, ответил Ростовцев.
— Объяснитесь.
— Извольте. — Ростовцев выпрямился на табурете и смотрел сначала на Хартмана, но потом взгляд его соскользнул вниз, на бумаги, и за них зацепился. — Я пришёл к вам добровольцем, потому что верил в великую миссию освобождения. Мне сказали: Германия идёт освобождать мою страну от большевиков. Это было дело большое и нужное. Но то, что я здесь увидел, никак не вяжется с освобождением.
Хартман же смотрел на Ростовцева — на прилипшую ко лбу чёлку, на то, как он смотрит в никуда и как сжимает пальцы, сцепив руки на коленях.
— Поясните.
— Мне ничего пояснить. Я добавлю… Мой командир, кадровый офицер рейха, выставил под русский огонь сначала одного солдата, Рудольфа Фогеля. А потом собственных стрелков. Использовал нас не как квалифицированных стрелков, а как живую приманку, чтобы выследить Призрака.
Он осёкся. Сказано было уже больше, чем следовало. Да что там, и вовсе не нужно говорить свои мысли этому дознавателю, нужно было сказать только то, что тот счёл бы правильным, но Ростовцев теперь, выходит, не выдержал и выплеснул накипевшее.
— Продолжайте, — предложил Хартман.
Дмитрий покачал головой так, словно она вмиг стала очень тяжелой. Как говорила бабушка, пудовой.
— Мне больше нечего сказать.
— Отчего же. Вы ведь ещё историю вспоминали, при свидетелях. Про четырнадцатый год.
— Вспоминал, — не стал отпираться Ростовцев. — В четырнадцатом Германия объявила войну России. Двадцать восемь лет прошло, и Германия второй раз идёт войной на Россию. Наполеон тоже входил в неё в полной уверенности, что война уже выиграна. Чем кончилось, вы знаете.
— Вот теперь мы добрались до сути. — Хартман отложил карандаш. — Пораженческие разговоры.
— Я реалист. И здесь, на полях сражений, вижу, как всё есть.
— Суд разберётся, как всё есть. — Хартман закрыл папку. — У вас набирается несколько пунктов обвинения, Ростовцев. Обстоятельства вашего отхода из боя. Возможное неповиновение приказу. Утрата вверенного оружия. Теперь эти высказывания. Как всё это квалифицировать, решать не мне, но некоторые статьи в условиях военного времени предусматривают смертную казнь.
— И что будет со мной дальше?
— Сегодня я закончу рапорт. Он уйдёт вместе с протоколами в военную юстицию. Решение о предании вас полевому военному суду примет командир, обладающий судебной властью. Не беспокойтесь, здесь, в Сталинграде, система полевых судов работает отлажено и быстро. Вам не придется долго ждать.
— А что напишете вы?
— Что считаю вас политически ненадёжным. И что обстоятельства вашего поведения в бою требуют судебного разбирательства.
— Мне не в чем себя упрекнуть, — сказал Ростовцев. — Я воевал честно. И солдат я спас.
— А я так не считаю, — ответил Хартман и кивнул конвойному. — После сегодняшнего разговора ваше положение лучше не стало.
Ростовцева отвели через двор обратно. Конвойный закрыл дверь, засов проскрежетал в скобе.
Дмитрий сел на нары и задумался.
В доме Потапова укладывались спать. Ванька же ложиться и не думал. Он крутился возле своих нар, взбивал что-то, перекладывал, а потом с широким жестом повернулся к Алие:
— Красавица, слышь. Займи мои нары. Меня сегодня не будет, и завтра, возможно, так чего им пустовать. Ты глянь, какое хозяйство: тут тебе плед трофейный, тут подушка, соломой свежей подбита, третьего дня менял. Лучшие нары в гарнизоне, у меня на них сны и те по заказу снятся.
— А ты куда? — спросил я.
— На вылазку идём. — Ванька враз посерьёзнел. — Я, Леший да Пьетро. Ты нас, Скрипач, до утра не жди. И завтра, пожалуй, не жди: дня на два уходим.
— А чего так? Далеко?
— А куда ж теперь близко. — Он развёл руками. — Перепугали мы немца в нашем квадрате вконец. Дюже шуганный стал фашист, дозоры усилил, ночью не ходит, всё больше сидит да в темноту таращится. Возле дома, видишь как, теперь нам делать нечего. Вот и приходится каждый раз забираться всё дальше, чтоб застать его тёпленьким. Непуганным.
Он снова повернулся к Алие и продолжил с фирменной своей улыбочкой:
— Так что располагайся, не стесняйся.
— Спасибо, — кивнула девушка, но на Ванькины улыбки не реагировала.
Но Морячок не сдавался.
— Это ж надо, какие у тебя брови чернявые, дугой изящной выведены, как нарисованные… Красиво, я такого и в кино не видал. Как… будто Любовь Орлова!
Ваню не смущало, что та была блондинкой с совершенно другим типом лица и фигуры. Зато все эти дифирамбы смутили кое-кого другого.
— Та-ак, — раздалось сбоку.
Гришка отложил ложку, которой доскребал котелок, и поднялся.
— А давай-ка лучше я на твоих нарах посплю, — сказал он, подойдя ближе. — А Алие мы что-нибудь помягче подберём.
— Где ж ты помягче подберёшь? — искренне изумился Ванька. — Я ж тебе говорю: лучшие нары в гарнизоне! Тут мягче только у Коровина, и то навряд ли.
— Ну нет… У тебя вон стена близко, холодная видать. Найду получше для нашей Алии.
— Где найдёшь?
— Где надо, там и найду.
Гришка подошёл ещё на шаг. Ванька не отступил, и по его горящим глазам видно было, что поспорить рад о чём угодно, лишь бы при Алие.
— Отставить! Что как глухари на току, — сказал я, поднимаясь. — Нары Ванькины, ему и распоряжаться. Алия, занимай, раз человек от чистого сердца. Ты же от чистого сердца, Вань?
— А то…
— Ну значит, теперь это кровать Алии. Пока мы не уйдем на задание.
— Ну… — Ванька опешил, а потом кивнул. — Ну да, конечно…
— Вот и отлично. А ты, Григорий, если горишь желанием поискать хорошую лежанку, поищи для меня. Мою-то давно заняли, сколько не было меня здесь.
— Спасибо, Иван… — сказала Алия очень ровно, по-пионерски.
Но к Ванькиным нарам всё-таки пошла, и я заметил, как у девушки при этом дрогнули уголки губ, хотя она старательно тянула их вниз.
Понятное дело, приятно девчонке, что парни за неё соперничают.
Через полчаса штурмовая группа дома Потапова собралась в коридоре. Ванька повесил на грудь свой ППШ, Леший неспешно проверил трофейный немецкий автомат. А потом из темноты шагнул третий, и Гришка вздрогнул и цапнул было винтовку: у лаза стоял немец. В каске, в шинели, с автоматом на плече.
— Тихо, тихо, — засмеялся Ванька. — Свои. Это ж Петруха. Ну… итальянец Пьетро.
— Извини, товарищ, — сказал ряженый по-русски, старательно и чуть нараспев выговаривая слова. — Маскировка такая.
Пьетро Морелли в этом наряде и вправду легко можно было принять за немецкого солдата. На то, очевидно, и был расчёт.
— Ну, с богом, — сказал Коровин.
И трое один за другим ушли в подвал, а оттуда через лаз в трубу.
К полуночи диверсионная группа ушла заметно дальше обычного, передовых постов уже почти не осталось. Забрались глубоко в немецкий тыл
Сначала шли по широкой дуге, обходя посты, где шагом и согнувшись, а где и ползком. Фронт остался далеко за спиной, и канонада сюда доходила уже глухо.
Первым огонёк заметил Леший.
Он молча присел, и следом присели все. Впереди, в сотне шагов, кто-то курил: огонёк вспыхивал и притухал у угла большого тёмного здания. Те, кто там стоял, видно, считали себя достаточно далеко от русских, чтобы курить в открытую.
— Не было ж тут никого, — одними губами сказал Ванька. — Три дня назад проходили: пусто было. Перебросили кого-то. Надо глянуть.
Подобрались ближе. Здание оказалось большим ремонтным корпусом, вроде гаражного бокса: высокие ворота, глухие стены, редкие окна под самой крышей. До войны в таких чинили крупную технику. Только до фронта отсюда было далеко, и что здесь охранять, было непонятно.
А все же охраняли. Ванька обошёл угол и рассмотрел: в проеме единственного нижнего окна, обложенный мешками с песком, виднелся пулемёт. При пулемёте расчет — трое человек бдят, караулят. А, вот, что караулят, пока непонятно. Ванька вернулся к своим, и они пошептались.
Через несколько минут в гулком корпусе, под высоким потолком, раздались шаги.
По бетонному полу открыто, вразвалочку шёл человек. Дойдя до полосы лунного света из пролома, он остановился, залихватски хлопнул себя по бёдрам, приладил на затылок бескозырку и широко улыбнулся.
Трое немцев у пулемёта обернулись и ошарашенно вскинули автоматы на гостя.
— Ну что, немчура, не спится? — улыбаясь, спросил Ванька как ни в чем не бывало. — Не понимаете, да? Ферштейн зи, я говорю, или не ферштейн? Раухен не найдётся, спрашиваю? Табачку. Натюрлих!
Он изобразил, будто затягивается. Немцы переглянулись. Стволы смотрели на него, но на пришельце не было ни оружия, ни ремня, ватник нараспашку, руки пустые. Старший из троих автомата не опустил и медленно двинулся вперёд, держа чудака на прицеле.
— Ком цу мир, рус! — Он повёл стволом и поманил рукой. — Ком, ком!
— Ага, хитрый какой. Ком цу мир. — Ванька укоризненно покачал головой. — Да пошёл ты со своим цумиром, у тебя ж, вон, дура железная. Ты табачку дай, я ж по-людски прошу.
— Руссише швайн! — хохотнул второй.
Тот, что помоложе, сложил пальцы пистолетиком и изобразил: пиф-паф. Ванька в ответ прижал ладони к груди и скорчил такую жалобную рожу, что заржали уже все трое, и даже старший, так и державший его на прицеле, ухмыльнулся. Сумасшедший русский, забредший ночью клянчить табак, пришёлся истосковавшемуся в темноте и тишине дозору по душе. Хоть какая-то забава.
И за этим весельем никто из троих не заметил, как сзади, из черноты корпуса, скользнули словно тени Леший с Пьетро.
Леший взял пулемётчика, Пьетро — второго. Точные удары ножом и два трупа. Все произошло быстро и без шума. Третий, старший, успел развернуться и даже почти направить автомат, но Ванька воткнул ему финку под левую лопатку и провернул клинок, придержав другой рукой автомат врага. На том всё и кончилось.
— Ну шо так долго? — недовольно пробурчал Ванька, сплюнув. — Я уж тут себя клоуном почувствовал. Форменным Буратино.
— Так клоуном или Буратино? — залыбился Леший. — Ты определись, флотилия.
— Цыц. Трофеи собирайте.
Собрали быстро: взяли патроны да гранаты, а из карманов документы. Тут Пьетро, оглядев тёмный пустой бокс, сказал вполголоса то, о чём Ванька и сам уже думал:
— Не просто так здесь караул стоял, товарищи. Они что-то охраняли. А мы этого не нашли.
— Да нет тут ни хрена. — Ванька обвёл рукой пустой корпус. — Сам гляди: стены да ворота.
— Не может быть, — упрямо сказал Пьетро. — Для чего тогда они стоят?
Покивав, пошли они, все втроём, смотреть ещё раз, уже медленно, вдоль стен. И у дальнего угла, за штабелем гнилых ящиков, Леший заметил край бетонной ступени. Лестница уходила вниз, под землю, и внизу угадывалась железная дверь.
Спустились. Ванька потянул дверь на себя, петли еле слышно скрипнули, и он заглянул внутрь. И тут же отпрянул, как ошпаренный, тихо, но быстро закрыв дверь.
— Мать честная, — прошептал Ванька. — Ну ни хрена ж себе…