Дальше по заводским районам мы шли вдоль наших позиций, выискивая вражеских снайперов. Несколько дней мы двигались вдоль линии боевого столкновения и ночевали каждый раз на новом месте: то в небольшом гарнизоне какого-нибудь цеха, то в чужом батальоне, куда успевали потемну перебраться. Командиры на участках быстро узнавали, кто мы такие, и работа нам почти везде находилась: вражеский стрелок докучал нашим корректировщикам, где выбивали связистов, а где пулемётчик не давал поднять головы всему подразделению. Мы оставались на день и помогали парням, но потом всё равно уходили. Подолгу нигде не задерживались: после разгрома снайперской группы немцы могли найти нас и попытаться накрыть точечным артогнем, не жалея боеприпасов. Так что засиживаться в одном квадрате нам было нельзя никак, чтобы самим уцелеть и своих под удар не подвести.
К исходу второго дня мы вышли к Мамаеву кургану.
Курганом это место прозвали в народе: по старому преданию ещё во времена Орды на здешнем бугре стояли дозоры хана Мамая. Да только курган ведь дело рук человеческих, насыпь над могилой, этот же бугор никто никогда не насыпал: возвышенность тут природная. На карте место это значилось скромно, высотой сто два и ноль, и для живого глаза никакой горой не выглядело: длинный пологий подъём над городом, и только. А теперь дрались за этот подъём жестко, ведь сверху далеко просматривались центральные кварталы и подходы к Волге, и тот, кто занимал господствующую высоту, наводил свою артиллерию по всему, что двигалось внизу. За эти недели отдельные участки высоты не раз переходили из рук в руки, и земля тут была перепахана так, что железа в ней набиралось едва ли не больше, чем самой земли.
Сейчас, к концу октября, наши цеплялись за склон, обращённый к городу и Волге. А немцы в целом сидели выше, ближе к вершине. Но линия по склону шла изломом, и на том участке, куда нас привели, картина сложилась с интересным рельефом: рота держала гребень пологого отрога, а немецкий взвод вклинился ниже, закопавшись в старые воронки, и торчал там, будто заноза, с которой и шагу не ступишь, чтобы не помянуть всех богов и гадов земных.
Ротный Баландин командовал своим хозяйством из блиндажа, крытым бревнами в три наката. Говорил хриплым шёпотом: голос он сорвал ещё в сентябре, при штурмах высоты, да так с тех пор и не вернул. Левый указательный палец у него был короче и замотан грязным бинтом.
— Стрелки у них, туды их в качель, имеются, как им не быть, ёшкин кот, — просипел он, выслушав меня. — Только у меня беда пошире. Вон, видал клин немецкий? Врезались тут ниже нас, шагов на полтораста, засели в воронках, и не выбьешь их оттуда ничем. Артиллерию просил: не дают, слишком, мол, близко сидим друг к другу, одним перелётом своих накроют. И тоже верно. Миномётами мелкими, полтинниками, пробовали: прижмём на минуту, а они опять головы поднимают. Атакой ходили, только кровью умылись. Приказ у меня простой: гребень держать. Вот и стоим, топчемся, как куры в клетке. Ни туды и ни сюды.
— Истинно так, — закивал из угла пожилой боец, чинивший ремень. — Как куры и есть. В ощип.
— А с водой у вас как? — спросил я.
— С водой худо. — Ротный покосился на меня: к чему я клоню, он пока не понял. — За водой ходим вниз, в балку, там колодец уцелел. Ходим ночью, по двое, с котелками да флягами: больше двоих пускать нельзя, тропу ихние стрелки пасут. Бочек у меня три штуки, в них запас и держим.
— Одну бочку отдадите?
— Бо-очку? — Ротный помолчал. — Бочка, товарищ Сотников, здесь дороже иного оружия.
— А та, что течёт? Я видел в хозяйстве дырявую.
Такая у них и вправду была, пробитая пулями, с деревянными чопиками в дырах, и чопики эти подтекали, сколько её ими ни подбивали, так что вода уходила по капле круглые сутки.
— Одна течёт, зараза, — согласился Баландин. — А тебе она на что?
— На военную хитрость нужна, — сказал я. — Саму бочку не верну, не ждите, но размен в нашу пользу будет.
Утром по указке ротного железную бочку опорожнили, выбили чопики и отдали нам.
Мы с Гришкой набили её железным хламом, которого на кургане лежало в достатке: насыпали стреляных гильз да куски искореженного металла. Горловину замотали куском брезента от полуторки, чтобы добро не высыпалось раньше времени.
— Ничего себе, погремушечка, — присвистнул Демидов.
И он был прав. Качнёшь такую бочку, и грохот такой, будто обстрел начался.
Потом мы выбрали место. Скат от гребня к немецким воронкам шёл относительно ровный, без крупных обломков, и разгона бочке хватало с избытком. Мы с Гришкой и Алиёй растянулись цепочкой по брустверу, шагах в двадцати друг от друга, и разобрали сектора. Когда чуть стемнело до серых сумерек, мы были готовы, сами на позициях и помощники на местах.
И вот я дал отмашку, а двое бойцов перевалили бочку через бруствер и с ускорением толкнули под уклон.
И она пошла.
Погремушка наша набрала ход, запрыгала на кочках, и содержимое молотило в её железные бока так, что в промежутках между дальними разрывами грохот этот было слышно, наверное, по всему склону. Бочка гудела и бухала на каждой выбоине, и катилось всё это добро прямиком на немецкие позиции.
И немцы не выдержали.
Над бруствером осторожно поднялась одна каска: любопытный по плечи высунулся в серые сумерки. Чуть в стороне показалась вторая. Потом сразу три. Из хода сообщения выглянул кто-то в фуражке и вскинул бинокль: захотел разглядеть, что за гром такой небесный катится на его позиции.
Я взял в перекрестие фуражку.
Бах!
И тут же справа и слева ударили винтовки моих учеников. Мы били быстро, по всему, что торчало над бруствером, и в первые секунды немцы даже не понимали, откуда бьют: бочка гремела, глядели они на неё, а высунувшиеся валились один за другим. Тот, что с биноклем, так и остался лежать на бруствере.
Опомнились они не сразу. Сначала заорали и попрятались, а потом по бочке ударил немецкий пулемёт: бил он длинными очередями, пока не изрешетил её, родимую, всю. Бочка докатилась до проволочного заграждения, ткнулась в него и остановилась, а начинка её высыпалась, будто кровь вытекла.
Бочке, конечно, хана настала, в решето всю. Но и польза вышла изрядная. Пулеметчика и его второго номера мы тоже сняли. Не просто так полегла боевая бочка Баландина.
— Это же надо, — сипел ротный у перископа. — Это же надо было удумать. Десятерых сняли — и пулемет, я сам считал! Жалко бочку, конечно… Геройская бочка.
Трюк этот мы за следующие дни повторили ещё не раз.
Хитрость тут была такая: уходить каждый раз подальше, на новые участки, куда молва о боевой бочке ещё не докатилась. Дважды на одном месте немцев не проведёшь, а вот на свежем участке первые секунды всё равно были наши: каски над брустверами поднимались исправно, и мы столь же исправно по ним работали. Места я подбирал придирчиво, потому что годился далеко не всякий участок: по развалинам бочку не покатишь, она в первый же обломок уткнётся, и никакого тогда эффекта не получишь. Но и на один ландшафт мы не надеялись. Выручали и скаты балок, и железнодорожные насыпи, а один раз послужил и длинный пологий спуск у разбитых пакгаузов. Где не находилось бочки, в дело шла алюминиевая молочная фляга, набитая тем же гремучим добром.
За два дня такой работы наша тройка, по всем прикидкам, добавила к общему счёту около полусотни живой силы. Гришка ходил и пересчитывал вслух. Алия на его подсчёты только пожимала плечами: попадание видела — хорошо, а не видела — записывать себе не станет. Я смотрел на них и видел главное: мы сработались. Курсанты мои теперь стрелки умелые, быстро выросли-оперились.
К вечеру третьего дня курган с его балками остался позади, и дорожка среди развалин вывела нас к знакомым местам.
— Давно я дома не был, — сказал я, оглядывая тёмные развалины впереди.
— Дом-то у тебя где? — не понял Гришка. — Далеко ж отсюда.
— Я про другой дом. Который здесь, на войне.
— А-а. — Гришка сообразил и понимающе закивал. — Это про который все говорят? Про дом Потапова слыхал я, как же.
— Вот и заглянете в гости. Там наши… Там мои…
До темноты мы отсиделись у последнего нашего перекладного пункта, дальше начиналась ничейная земля. Когда совсем стемнело, я повёл своих курсантов знакомым маршрутом. Дважды останавливал группу и подолгу вслушивался в ночь. Только убедившись, что нет ни хвоста, ни впереди какой засады, я свернул к оврагу.
— Дальше за мной, след в след, — вполголоса предупредил я. — И про этот ход никому.
У неприметного лаза я отвалил маскировку и первым нырнул в трубу. За мной, шурша в темноте, полезли Гришка с Алиёй.
Знакомая труба вела к дому Потапова.
Лангенау сидел в кресле и слушал рассказ очевидца, сжав пальцы до хруста. Солдат стоял перед ним по стойке смирно.
— И что было дальше? — спросил полковник. А потом, будто опомнившись, резким жестом указал на стул.
Такие уступки ему не нравились, однако он знал — нет лучшего способа расположить к более откровенной беседе. Лицо собеседника и вправду стало не таким жёстким и напряжённым, когда он пристроился на краешке стула.
— Русский снайпер видит в темноте, господин оберст. Ночью он перебил стрелков из группы господина оберст-лейтенанта: кого убил, кого ранил. А ведь темнота стояла такая, что я своей руки не различал.
— Ну уж прямо и видит. — Лангенау приподнял бровь.
— Не знаю, господин оберст. Но мне так показалось. А когда подоспел взвод под командованием пехотного лейтенанта, они попытались блокировать снайпера. Тоже понадеялись на темноту. Только солнце уже вставало, начинался рассвет, и Призрак перебил весь взвод. Весь. Никто не выжил.
— Что ж. У страха глаза велики. Вы преувеличиваете: насколько мне известно, половина солдат уцелела.
— Возможно, господин оберст. Но я был там, и мне показалось, что погибли все.
— Что ещё вы можете сказать про этого… Призрака? — Последнее слово полковник проговорил сквозь зубы.
— Что мне крупно повезло остаться в живых. И ещё я понял одно: он практически неуязвим. Я, честно говоря, уже сомневаюсь, человек ли он вообще.
— Довольно! — Кулак Лангенау стукнул по столу. — Всё, что вы здесь наговорили, не должен знать никто. Ясно?
— Но почему, господин оберст?
— Потому что всё это слухи! А такие разговоры подрывают боевой дух солдат.
— Но это не слухи. Я там был.
Он вытянул шею и, хотя всё ещё сидел, будто бы стал от этого весь длиннее.
— Молчать! Вам ясен приказ… как вас… Фогель?
— Да, господин оберст. — Рудольф встал и вытянулся. — Я всё понял. Про Призрака я не скажу ни слова. И спасибо, что взяли меня обратно в комендантскую группу. Не хотел бы я снова оказаться там, где работает Призрак.
— Идите. — Лангенау небрежно махнул на дверь.
Рудольф развернулся, чтобы идти, и тут полковник проговорил ему в спину:
— Хотя постойте.
Рудольф остановился не сразу. Обернулся он спокойно, но внутри все сжалось.
— Командир снайперской группы оберст-лейтенант Рейнгардт. — Лангенау смотрел на него, чуть склонив голову. — Почему он выбрал в группу именно вас, вы знаете?
— Не знаю, — слукавил Рудольф. — Пока мы не закончили войну, я выполняю приказы, господин оберст, и не задаю вопросов.
— И вы не знаете, что у него имелись к вам определённые претензии?
— Какие же претензии? — Рудольф раскрыл честные глаза. — Я помогал группе. Служил верой и правдой: таскал их амуницию, готовил еду, обустраивал позиции. Вы можете спросить у любого из них… — Он осёкся. — Хотя нет. Спросить теперь не у кого. Они же все погибли.
— Все?
— Кроме Ростовцева. А последним погиб Мозер. Хайнц Мозер, мой одноклассник. — Рудольф опустил глаза. — В подвале был старый лаз, его завалило. Основной выход простреливался, и Мозер от страха полез разбирать тот завал. Кладка осела, и голову ему размозжило плитой.
— Да, это я знаю, — кивнул Лангенау. — Патруль доложил. А Ростовцева теперь тоже не спросишь: его задержала полевая жандармерия, дознание ведёт тайная полевая полиция, а дальше решит военный суд. Ваш сослуживец, как выяснилось, позволял себе высказывания…
— Высказывания? — переспросил тот, словно то ли не расслышал, а то ли хотел бы понять что-то, что в голове не укладывалось.
— Это, собственно говоря, дело не вашего ума, Фогель. Скажем так: слова, которыми полиция заинтересовалась всерьёз.
— Вот как. — Рудольф покачал головой. — А ведь воевал храбро. Выходит, и правда спросить больше не у кого. Все остальные погибли героями.
— Не все.
Лангенау сузил глаза, уставился на Рудольфа в упор и тихо добавил:
— Рейнгардт жив.
— Что⁈ — воскликнул Рудольф. — Как?..
— Вы разве не рады?
Лангенау не сводил с него глаз. Рудольф сразу ответил.
— Напротив, господин оберст. Я поражён и удивлён. Это доблестный и опытный воин, такие должны жить ради нашей победы. Но как же, вы говорите, он выжил? Я ведь своими глазами видел, что у него пулевое ранение в голову… И разве это…
Фогель даже прижал ладонь к груди, так был взволнован.
— Голова круглая, Фогель. — Полковник горько усмехнулся. — Пуля вошла через правую глазницу, разрушила глаз и вышла у виска, а мозга не задела. Патруль, что прибыл к месту гибели группы, тоже в темноте сперва принял его за мёртвого: он лежал без сознания и едва дышал. Пульс нащупал только санитар. Врач потом объяснил, что это кома. Сейчас он в тяжёлом состоянии, ему требуется операция. В себя он пока не пришёл.
— Я надеюсь, он выживет, — проговорил Рудольф. — Выживет, очнётся и расскажет всё, как было. И про меня, и про Ростовцева. Мы честно исполняли свой долг.
— Да-да. — Лангенау кивнул. — Не сомневайтесь, Фогель, я сделаю всё, чтобы Генрих… то есть, оберст-лейтенант Рейнгардт выжил и пришёл в себя. Остаётся решить вопрос с местом для него в транспортном самолёте.
Последнее он договорил совсем медленно, и рука его будто сама собою сжалась в кулак, и Фогель сразу это заметил.
— Вы не последний человек, господин оберст, простите мне такую прямоту, — прочувствованно произнёс он. — Одно ваше слово, и для вашего друга найдут место в любом транспортном самолёте.
— Не всё так просто, Фогель. Но спасибо, что беспокоитесь о моём друге. — Полковник вздохнул. — Ему нужно особое место. Лежачее. В сопровождении медиков, как минимум двоих. И оборудование: капельницы и прочее. И лететь придётся очень низко, чтобы обойтись без перепадов давления. Впрочем, зачем я вам всё это рассказываю. Повлиять на это вы всё равно никак не можете.
— Если бы я был верующим, господин оберст, я бы за него молился.
— Спасибо, Фогель. Вы свободны.
Рудольф щёлкнул каблуками, развернулся и зашагал прочь. Уже в дверях, взявшись за ручку, он прошептал едва слышно:
«Надеюсь, ты сдохнешь, Рейнгардт. И отправишься в преисподнюю вслед за остальными твоими стрелками.»
— Что вы там бормочете, Фогель? — окликнул его от стола Лангенау.
— Ничего, господин полковник. Я пытаюсь молиться за оберст-лейтенанта. Правда, пока скверно выходит.
Труба вывела нас в тёмный лаз, тот в подвал дома. я не забыл постучать в условленном месте. А через минуту начался праздник.
— Скрипа-ач! Братцы, Скрипач вернулся! — Ванька Семибородов слетел с лестницы так, что чуть не сшиб меня с ног, и стиснул в объятиях. — Живой! А мы уж тут гадали, где тебя носит!
Следом подошёл Кузьма Бабаев и крепко, до хруста пожал мне руку. Остальные тоже мигом подтянулись. Саян Чаптыков резво, по-молодецки поднялся от печурки, вынул трубку изо рта и молча тронул меня за плечо. Улыбался, отчего его глаза стали щелками. Старшина Коровин крякнул от удовольствия и приказал поставить чай. Вышел на шум и Леший, глянул из-под бровей и бросил своё:
— Явился, начальник. А мы тут без тебя, гляди, заскучали.
Со второго этажа спустился старший лейтенант Прохоров. Этот жать руку не спешил: сначала оглядел меня всего, будто проверял, целый ли, и по лицу его всё-таки было видно, что рад и он.
— Товарищ Сотников. С возвращением.
— Знакомьтесь, товарищи. — Я посторонился. — Моя снайперская группа. Григорий Демидов, Алия Валиева.
— Ну здорово! — подошел к новичкам Семибородов, косясь все больше на Алию.
— Ваня, — кивнул я ему. — Гриша из ваших, из флотских.
Гришка с Алиёй стояли и оглядывались: в доме Потапова, о котором столько слышали по всему Сталинграду, оба оказались в первый раз. А поглядеть тут было на что: бойницы, кухня, спальная комната с нарами. У заложенного мешками подвального окна стоял пулемёт.
— Милости просим, — прогудел Кузьма. — У нас тут не хоромы, зато все свои.
Я же тем временем искал глазами еще кое-кого. Обошёл взглядом раз, другой. Таня. Где Таня?
Ванька перехватил мой взгляд и понурил голову.
У меня ёкнуло в груди. Наверное, что-то такое при этом отразилось и на лице у меня, потому что Морячок тут же спохватился:
— Да нет, ты чего! — зачастил он. — Жива она, жива! Ранило её тогда серьёзно, но вытащили вовремя, за Волгу переправили, а оттуда дальше, в тыл. Она теперь в Астрахани, в самом лучшем госпитале. Уже вторая неделя пошла, на поправку идёт. И вот… — Он полез за пазуху и вытащил бережно сложенный треугольник. — Письмо тебе написала.
Я взял треугольник. Адрес полевой почты был выведен аккуратным убористым почерком. Её рукой.
Открывать я его не стал: сложил и убрал во внутренний карман.
— Чего же не читаешь? — удивился Ванька. — Вижу ведь, хочется.
— Потом прочитаю. — Я нахмурился. — А ты, поди, уже развернул да прочитал?
— Я⁈ — Ванька вытаращился на меня. — Да ты что, Скрипач! Как можно чужие письма читать! Ты за кого меня принимаешь?
И тут уши у Ваньки Семибородова буквально запламенели.
— Да ладно, — хмыкнул я. — Свои же все. И Таня нам не чужая.
— Однако же письмо она тебе написала, — вздохнул Ванька. — А не кому-то другому.
За чаем посыпались новости.
У Ваньки на груди поблёскивала новенькая медаль «За отвагу».
— Отличились мы тут без тебя, — доложил он с гордостью. — Вылазки делаем, фрицев кладем, как курят. Кузьме вон «За боевые заслуги» дали, Саяну тоже «За отвагу».
— А тебе ещё не дали? — спросил я у Лешего, который слушал всё это со своей вечной усмешкой.
— Я цацки не ношу, — отрезал Леший. — Вдруг ещё в бою зацепишься медалькой.
И по тому, как хмыкнул Коровин, я понял: наградное представление на Лешего ушло, только сам он об этом слышать не желает.
О горьком сказали тише. Убило Джамбулатова, нашего пулемётчика: накрыло миной прямо у амбразуры. Погибли Свиридов и Котельников, оба на вылазке. Дом стоял, но потери были. Война…
— Зато теперь к нам просто так не сунешься, — сказал Ванька, оживляясь. — Мы с Кривошеиным всё тут заминировали. Все подходы. К нам теперь только на танках. Да и то: встретим! У нас теперь и на танки управа есть. Видал?
Он подвёл меня к стене, где на козлах лежало противотанковое ружьё: длинное, двухметровое, с сошками и дульным тормозом.
— ПТР! — объявил Ванька с гордостью. — А ответственный за него знаешь кто? Саян! Он же у нас самый меткий. Он с него, между прочим, снайпера снял. Честное слово! Тот, гад, засел за кирпичной кладкой и житья нам не давал, ну чисто головы не поднять. Из винтовки его никак: укрылся грамотно, амбразура узкая, кладка кирпичная. Только ствол у него из щели показывался, а голову не достать. Угол не тот. Так Саян прикинул, где за стеной должна быть голова, да как дал туда из ПТР! Кирпич прошило, а за ним и немца достало. Я сам, вот этими глазами видел! Ну, правда, с биноклем.
Саян слушал молча и знай попыхивал трубкой.
— Осваиваешь новое оружие, Саян, — сказал я.
— Хорошо бьёт, — степенно ответил хакас, кивнув на ружьё. — Только таскать тяжёлая. Отсюда только стрелять. Из дома ни ногой. И отдача, как олешек копытом бьет.
Он поглядел на Гришку с Алиёй, которых уже усадили к чаю, и добавил, понизив голос:
— Добрых людей сразу вижу. Хороших людей себе взял.
— Ребята отличные, — согласился я.
Саян доверительно кивнул и вдруг протянул трубку Гришке:
— Затянись.
Тот, не чуя подвоха, затянулся от души и тут же согнулся, кашляя так, что с потолка посыпалась пыль. Саян хлопал его по спине узкой ладонью и почти беззвучно смеялся.
— Ничего, — приговаривал он. — Стрелок крепкий.
А потом Прохоров вышел на середину зала с двумя листами в руках.
— Становись!
Гарнизон построился. Мы с Гришкой и Алиёй встали с краю.
Прохоров развернул первый лист.
— Приказ по войскам шестьдесят второй армии. Для борьбы со снайперами противника, уничтожения командного состава, наблюдателей и наиболее важных огневых расчётов создать при штабе армии снайперскую группу для выполнения особых боевых заданий. Оперативное использование группы возложить на разведывательный отдел штаба армии.
Он перевёл взгляд ниже.
— Командиром группы назначить младшего сержанта Сотникова Алексея Фёдоровича.
Я кашлянул.
— Тут, товарищ старший лейтенант, ошибочка вышла. Ефрейтор я.
— Уже нет.
Прохоров убрал первый лист и достал второй.
— А это приказ по дивизии. Ефрейтору Сотникову Алексею Фёдоровичу присвоить воинское звание младшего сержанта. Красноармейцу Валиевой Алие — звание ефрейтора.
Он чуть помедлил и посмотрел на Гришку.
— А с тобой, Демидов, бумаг вышло побольше. По распоряжению кадрового управления тебя переводят из состава Военно-Морского Флота в Красную Армию и зачисляют в снайперскую группу. Этим же приказом присваивается звание ефрейтора.
Гришка моргнул.
— Это что же, товарищ старший лейтенант… не краснофлотец я больше?
— По бумагам — нет.
— Вот зараза… Ну да ладно… Моря здесь все одно нету.
Но глядел он будто бы растерянно. Прохоров тем временем сложил оба листа.
— Вот теперь всё правильно, товарищ младший сержант, — сказал он уже мне. — Пока останетесь при взводе, но задания будете получать через штаб армии. Понадобитесь на другом участке — получите приказ и пойдёте туда.
— Понятно.
— И ещё. О подвигах ваших слыхал… Наградные на вас уже ушли. Когда вернутся — тогда и узнаете, что там, наверху, решили… Ну, разойдись!..
— А морячок-то ваш теперь сухопутный! — встрял Ванька.
— Сам ты сухопутный, — огрызнулся Гришка. — Я моряк, понял? Это у них там в бумагах что-то напутали.
По подвалу прошёл смех. Кроме Гришки и Алии все поняли, какая это шутка — во много недель длиною, боевых недель. Ничего, и им расскажу — или ребята расскажут.
Уже позже, когда все разошлись по своим местам, я нащупал под гимнастёркой сложенный треугольник.
Читать при всех не хотелось. Для этого письма мне нужен был угол потише.