Вернувшись в Дом с задания, мы отсыпались и отлёживались почти сутки, а наутро меня разыскал комвзвода Прохоров.

— Вызывают тебя, Алексей, — сказал он. — К командиру роты. Задание новое.

— Что за задание?

— Меня в курс дела не ввели. — Прохоров чуть скривился, неприятно ему было, что ротный взаимодействовал со мной напрямую, минуя его, командира взвода.

Но надо отдать ему должное, переменился бывший комсорг за последнее время. Передовая пошла ему на пользу.

По траншее я добрался до ротного командного пункта. Едва отвёл плащ-палатку на входе, еще не успев войти, Потапов разулыбался, поднялся из-за своего самодельного стола и стиснул мою ладонь. Рад был снова меня видеть. И палки-костыля рядом с ним я не приметил — казалось, ротный наш уже и не хромал.

Кроме него, в землянке сидели ещё двое. Сержант, ротный комсорг, и связист, он же по совместительству писарь, корпевший в углу над журналом.

— Товарищи, пройдите подышите воздухом, — распорядился Потапов, и те послушно вышли.

Мы остались вдвоём.

— Ну, рассказывай, как живёшь, Алексей. — Он усадил меня напротив. — О последней вашей вылазке я в штаб дивизии доложил, бумаги отправил по всей форме. Так что ждите очередных наград.

— Да не за награды воюем, Андреич.

— Знаю, что не за награды. А сказал для того, чтобы ты был в курсе и понимал, что командование тебя и группу твою снайперскую ценит. — Он придвинул к себе карту и разгладил её ладонью. — Поговорим о деле. Пришла вам задача из разведотдела армии. О ней никто знать не должен, ни одна душа.

— Ясно. И что за задание?

Потапов помолчал, собрался с мыслями и заговорил уже другим, немного печальным тоном.

— Не секрет, что на некоторых участках фронт наш пятится, приходится отступать… сам знаешь.

— Это временно, — кивнул я.

И сказал это так твёрдо, что даже Потапов на полсекунды удивился, замер. Потом продолжил:

— Ну так вот, части при отходе минируют за собой всё подряд. Дело правильное. Только немцы приноровились пускать на разминирование своих штрафников. Смертников, которых им не жалко. И выходит, что заградительные поля наши работают вполсилы, а труд сапёров эти команды сводят на нет.

Штрафниками Потапов называл немецких военных заключённых механически, по аналогии с нашими. Я знал, что такие части в вермахте существуют — команды из осуждённых, которых гоняют на самую чёрную и гиблую работу. Одно такое подразделение в прошлом месяце участвовало в атаке на наш Дом, так что счёты у гарнизона с этой публикой имелись давние. Да и Ванька кое-что рассказывал.

— По данным разведки… — Потапов склонился над картой и ткнул пальцем в район оврага. — Вот здесь сейчас работает их пятая рота полевого подразделения военных заключённых. В районе Долгого оврага и прилегающих кварталов. В сентябре, когда здесь шли бои, наши сапёры густо заминировали подходы к береговой полосе. Немцы теперь понемногу расчищают проходы. Смотри сюда. Если они снимут заграждения вот на этом участке и дальше вдоль оврага, получат удобный коридор к Волге и смогут снова попытаться вклиниться между нашими частями. А там уж попробуют рассечь береговую оборону. Поэтому задача у тебя, Алексей, важная: сорвать разминирование. Потрепать их так, чтобы вся работа встала.

Потапов постучал пальцем по карте.

— Только штрафников можешь за главную цель не считать. Десяток положишь — завтра пригонят новых. Бей тех, на ком вся работа держится: сапёров, охрану, унтеров, командиров рабочих групп. Особенно сапёров. Заключённые только щупами землю тычут да отмечают подозрительные места, а мины проверяют и обезвреживают специалисты. Выбьешь руководящего сапёра — участок сразу застопорится. Задача ясна?

— Ясна…

— Хорошо тебе, ясна она ему… — Потапов вздохнул и покосился на дверь землянки, будто там, за нею, стояли именно те, кто эту задачу сочинял. — А мне вот ни хрена не понятно, чем они там думают. Втроём против целой роты и конвоя, да ещё на захваченной территории… — Он махнул рукой. — Ладно. Ты там сильно-то не рискуй. Всех вам всё одно не снять, это и дураку ясно. Попугаете, притормозите их работу, а дальше, может, и ещё что-нибудь на месте придумаешь. Я тебе тут даже подсказать толком ничего не могу. Это там, в штабе, головы светлые и большие. Думу думать мастаки, а нам тут расхлебывать.

Я видел, как Потапов расстроен. Но и утешать его теперь не стал бы, да он и не слушал бы никаких уговоров, а добавить по делу что-то, прежде чем мы на участке окажемся, было невозможно. Поэтому сказал просто:

— Справимся, товарищ старший лейтенант. И — принимайте поздравления.

На петлицах его темнели по три кубика с каждой стороны. Он получил недавно очередное звание, буквально на днях.

— Скажи мне такое «справимся» в подобном деле кто-нибудь другой, я бы усомнился, — кивнул командир, игнорируя остальное. — А тебе, Алексей, верю, иной раз даже почему-то больше, чем себе. Вот, только удачи и остается пожелать.

— Спасибо.

— Ну а как там наши? — спросил он, отодвигаясь от карты. — Рассказывай про гарнизон.

И я рассказал ему понемногу про каждого. Про Ваньку Семибородова, который теперь тянул сразу две лямки — сапёра и разведчика, ходил в вылазки и в обеих науках успел поднатореть. Про Лешего, он же Лешуков, у которого счёт немцев рос не хуже снайперского, только работал он не из винтовки, а ножом, тихо и без лишнего шума, и в этом особом умении равных ему в гарнизоне не было. Про Кузьму Бабаева, словившего лёгкое ранение и наотрез отказавшегося от госпиталя: мол, на нём и так зарастёт, как на бездомной собаке. Про старшину Коровина, который ворчал, что кормить стали хуже, а табак и вовсе почти перестали выдавать.

— С питанием нынче везде так, — нахмурился Потапов. — Взвод-то ваш на особом счету, вам ещё перепадает более-менее. А тут некоторые батальоны, чтоб ты знал, на одних сухарях живут.

— Знаю, — кивнул я снова очень серьёзно.

— Ничего. Немцам мы хребет здесь переломаем. Уже чувствуется, как слабеет немец, выдыхается. А мы что? Мы выносливые. Мы слабеть годами можем, да и то не ослабнем.

И ведь прав он был, думал я. Стояло начало ноября сорок второго, самое тяжёлое для города время. Немцы прижали нашу армию к Волге, и местами плацдармы сузились до нескольких сотен метров. По реке уже шла шуга, и переправа с каждым днём становилась всё тяжелее.

Я знал по учебникам из другой своей жизни, что одиннадцатого ноября немцы рванутся ещё раз, последним большим усилием. На одном из участков они снова выйдут к самой Волге и ещё сильнее рассекут нашу оборону, но главного всё равно не добьются. Армия удержится на берегу. И вот это я как-то должен сообщить командованию. Как? Чтобы поверили… почти невозможно. Пока не знаю такого способа, но непременно что-нибудь придумаю…

— Что задумался? — окликнул меня Потапов.

— Обдумываю план предстоящей операции.

— Это хорошо… Думай, думай. Выдвигаешься сегодня же ночью. И вот что… я тут прикинул… ну, мало вас для такого задания, трое всего. В общем так, в помощь можешь взять к себе из взвода любого, кого скажешь. Даже двоих.

— Одного хватит. Чем меньше группа, тем она мобильнее и незаметнее. Саяна Чаптыкова возьму. И вот ещё что, Михаил Андреич. Узнай там, наверху, нельзя ли его совсем к нам в группу определить, в штат. Он хоть и без оптики бьёт, а бьёт почище иного снайпера. И следы читает, как книгу, охотник всё-таки, таёжник, из Хакасии родом.

— Из Хакасии, — Потапов уважительно покачал головой. — А что, сам ты бывал там?

— Да нет. Слышал только, что медведи у них по улицам ходят, — улыбнулся я.

Потапов хохотнул, и морщины у глаз его разбежались светлыми лучиками.

— Добро, Алексей. Помогу определить Чаптыкова тебе в снайперскую группу.

* * *

Заключённых пятой роты вывели на утреннее построение еще затемно, при свете прожектора.

Ротный фельдфебель, немолодой, сутулый, с сорванным на бесконечных перекличках голосом, встал перед строем со списком и начал выкрикивать фамилии. Заключенные, сиплые спросонья, отвечали вразнобой, усталыми голосами. Потом настал черёд работ, и фельдфебель принялся зачитывать распределение по рабочим командам.

Работы на этот раз выпали не слишком опасные. Одним командам предстояло расчищать от завалов проезды между кварталами, чтобы к передовой могла подойти техника и артиллерия. Другим было велено оборудовать огневые точки в уцелевших полуподвалах. Пробить в фундаментах амбразуры, кое-где выложить изнутри мешками с песком. Ростовцев слушал и прикидывал, что день выйдет тяжёлый, ломовой, но по здешним меркам почти безопасный. Лучше долбить кирпич и бетон, чем едва ли не вручную искать мины.

— А разминирование? — раздался голос Бреннера, когда фельдфебель закончил.

Он стоял в стороне, в тени у ворот, и до этой минуты в развод не вмешивался.

— Герр гауптман, — фельдфебель повернулся к нему. — Ближние участки мы разминировали полностью. Лежащие дальше простреливаются с русских позиций. Работать там пока опасно.

— Хм… Опасно… — Бреннер задумчиво выдержал паузу. — Но возможно?

— Возможно, герр гауптман.

— Раз возможно, работу продолжать. Отправьте туда небольшую группу, пусть продолжают. Троих, я думаю, хватит. — Он подумал, подошел ближе, что-то прикинул и поправил сам себя: — Нет, лучше четверых.

Фельдфебель протянул ему список, и Бреннер медленно повёл пальцем сверху вниз. Строй притих. Что означали дальние участки, здесь знал каждый, поэтому все следили за его рукой и ждали, чья фамилия попадётся первой.

— Этого. Этого тоже. И вот этих двоих, — произнёс Бреннер, несколько раз ткнув пальцем в список.

Он вернул бумагу фельдфебелю, заложил руки за спину и оглядел строй.

— Вчера во втором бараке произошла драка. Если кто-то решил, что я об этом не узнаю, он плохо представляет порядки в моей роте. Виновные будут наказаны. Сегодня им представится возможность доказать, насколько сильно они хотят жить.

Бреннер развернулся и пошёл к воротам, а уже на ходу бросил:

— Фельдфебель, зачитайте.

— На разминирование дальних участков назначаются… — Фельдфебель поднял список к глазам. — Ростовцев. Фогель. Кранц. Штайн.

Вот оно что, подумал Ростовцев, и внутри неприятно похолодело. Он, Фогель и Кранц — вся наша троица с соседних нар, в полном составе. Четвёртым оказался Густав Штайн, здоровяк с перевязанным ухом, которого после вчерашней драки всё же успели сводить в медпункт и потом вернуть обратно в барак.

Выходило, Бреннер решил наказать их за ту самую драку. Только выбирал он не столько виновных, сколько тех, кого давно хотел поставить на место. Значит, решение было принято заранее, а утренний развод лишь дал удобный повод.

Особенная жизнь, которую Бреннер обещал ему при первой встрече, начиналась. И первым подарком было минное поле прямо под прицелом вражеских стволов.

Остальная рота заметно выдохнула. Разбирать завалы, таскать мешки с песком и долбить кирпич было тяжело, но всё же не так, как идти по минному полю, где каждый шаг мог оказаться последним.

Роту построили в колонну и под конвоем увели на работы. Ростовцева, Фогеля, Кранца и Штайна оставили у барака, дожидаться отдельного конвоя, который должен был сопроводить их на дальний участок.

* * *

Бреннер ушёл в контору, к своим бумагам, и площадка у ворот опустела, если не считать пары солдат с собаками и пулеметчика на вышке.

Элеонора выбралась из машины и закурила. Бреннер возил её с собой уже не первый раз, словно нарочно выставляя напоказ. Ему льстило, что рядом с ним всюду находится такая красивая женщина, а тщеславия гауптману было не занимать. Охрана к Элеоноре привыкла, а часовые, зная характер своего командира, предпочитали не задавать его спутнице вообще никаких вопросов.

Она неспешно прошлась вдоль забора, посмотрела вслед уходящей рабочей колонне, а потом, будто из простого любопытства к лагерным порядкам, свернула к бараку. Окна конторы, где Бреннер сидел над бумагами, выходили на другую сторону. Элеонора это хорошо знала.

Четверо оставшихся после развода сидели на корточках у стены, грелись на скупом утреннем солнце. Конвоир, приставленный к ним до отправки, отошёл к воротам перемолвиться с собачником и закурить. Элеонора остановилась в двух шагах от стены, и Ростовцев поднялся ей навстречу, сам не зная зачем. И хотел сделать вид, что не узнал, да ноги сами распрямились. Кранц, Фогель и Штайн переглянулись и молча отодвинулись вдоль стены к дальнему углу. Проявили тактичность.

— Здравствуйте, Дмитрий, — сказала она.

— Здравствуйте.

Она достала из-под полы пальто небольшой свёрток в серой бумаге и, быстро оглянувшись на ворота, протянула Ростовцеву.

— Возьмите. Тут хлеб, сыр и немного копчёной колбасы. Из тех запасов, которые мне… — Она запнулась и поправилась: — Которые у меня есть.

— Спасибо вам. Правда. Но я не могу принять. — Ростовцев не протянул руки. — Выглядит так, будто вы подаёте нищему. Простите.

— Дмитрий, это не подачка. — Элеонора говорила тихо, и обычной уверенности в её голосе сейчас не было — словно она и сама сомневалась во всём. — Вам надо держаться. Вы должны есть, должны сохранять силы. Я помню наш танец. Вы тогда совсем другим были.

Он промолчал, и она, чуть поколебавшись, продолжила ещё тише:

— Нас здесь, в Сталинграде, и без того осталось немного. Таких, как мы. Русских.

Ростовцев чуть усмехнулся.

— Русским вы меня теперь называете?

— А разве вы не русский?

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Двадцать лет жил среди немцев.

— Это ничего не меняет… У вас другие корни…

— Только мы с вами служим им, — Дмитрий кивнул в сторону часовых.

— Служим, — тихо согласилась Элеонора. Казалось, каждое её слово в этом странном разговоре не отдаляло её от привычного, а будто приближало к чему-то. К тому, что каждый человек должен знать, чтобы жить. — И я всё чаще думаю, а как могло быть иначе?

Ростовцев нахмурился.

— Опасные вещи говорите.

Она на мгновение посмотрела в сторону ворот:

— Я лишь хочу сказать, что вам нельзя сгинуть. Нас и так слишком мало.

— Кого нас? Предателей? — спросил он.

Элеонора покачала головой:

— Я вас предателем не считаю…

— А кем же вы меня считаете? — спросил Ростовцев с искренним удивлением, неловко спрятанным под ехидством и раздражением.

Элеонора прищурилась, словно вопрос оказался неожиданно сложным, а потом тихо и четко проговорила:

— Хорошим человеком, который попал в беду.

Дмитрий немного помолчал и кивнул.

— Что ж… Спасибо. Пусть будет так. Но знайте, я вас тоже не… то есть, ни в чем не виню…

— Значит, договорились, — улыбнулась женщина, и от этой улыбки на душе у Дмитрия потеплело. Она снова протянула ему свёрток. — Берите, Дмитрий. Хотя бы потому, что завтра вам понадобятся силы.

Он смотрел на её руку в тонкой перчатке, на свёрток в серой бумаге, из-под которой пахло хлебом и копчёной колбасой. Но думал не о еде. Она назвала его русским. Сказала «мы», причислив к своим, хотя знали они друг друга совсем немного. И странное дело — Ростовцеву не захотелось её поправлять.

Двадцать лет он прожил среди немцев, когда вырос — носил немецкий мундир, служил в немецкой армии и давно привык считать эту жизнь своей. А теперь с его формы сорвали знаки различия, из рук вырвали оружие, загнали за колючую проволоку и отправляли на минное поле под русские пули. Люди, которым он служил, больше не видели в нём товарища или солдата. Для них он был никем, серой тенью в обносках.

И впервые за много лет Дмитрий вдруг ясно почувствовал, что и сам смотрит на них уже иначе.

Не как на своих.

Мысль оказалась неожиданной, но не испугала его. Наоборот, после слов Элеоноры внутри стало немного легче. Понятнее, будто в сумерках загорелась первая небольшая лампочка.

Ростовцев протянул руку и взял свёрток:

— Спасибо.

— Берегите себя, Дмитрий, — сказала Элеонора вполголоса, заметив возвращавшегося от ворот конвоира. — Пожалуйста, берегите…

Она повернулась и неспешно пошла к машине, снова превратившись со стороны просто в досужую холёную даму при немецком чине, которой вздумалось из спеси и любопытства поближе заглянуть к баракам.

* * *

Дмитрий старался не смотреть ей вслед. Странно, но сейчас его меньше занимало то, что ждало впереди. Гораздо сильнее тревожило другое: что она подумала о нём, увидев ряду заключенных.

Пожалела? Эта мысль неприятно задела. Жалости от неё он не хотел. Ему вдруг стало стыдно, только за что именно — он и сам не понимал. За этот свёрток? За оборванную форму без знаков различия? За то, что вообще оказался здесь? Или за то, что ещё совсем недавно считал себя своим среди тех, кто теперь обращался с ним как с отбросом?

«Хороший человек, который попал в беду».

Фраза не отпускала. Не только этот приятный мелодичный голос, эти прекрасные глаза и мягкая рука вспоминались снова и снова. Сами слова.

Ростовцев опустил глаза на свёрток, потом снова посмотрел вслед Элеоноре. Ему вдруг стало важно не только то, кем считает его она. Куда важнее было понять, кем он теперь считает себя сам.