На позиции я разбил нашу группу на пары.

Алию поставил с Гришкой, Саяна взял к себе вторым номером. Долгие часы глядеть в оптический прицел сложно, это только в кино снайпер сутками не отлипает от окуляра. Поле зрения у прицела узкое, глаз быстро устаёт, а что делается в стороне от твоей трубки, перестаёшь замечать вовсе. Для того и нужен второй номер. Наблюдатель спокойно работает с биноклем, двумя глазами, а первый лишь время от времени прикладывается к прицелу, чтобы не растерять точки прицеливания и приноровиться быстро выносить ствол в нужный сектор. Сектора мы нарезали и обговорили, когда солнце только всходило, и в каждом из них назначили приметный ориентир. Скажет наблюдатель: «правый сектор, левее сгоревшего танка», и прицел быстро находит место.

Паре Алия-Гришка я приказал работать без сигнала, по обстановке, но не торопиться. Выйдет группа разминирования, пусть подойдут и те, кто к ней приставлен. Сапёры и конвоиры. Их и снимать в первую очередь. Уберём тех, на ком работа держится, а штрафники, глядишь, и сами разбегутся.

Позиции мы оборудовали в темноте, по своему снайперскому обыкновению, эта наука у группы была отработана до автоматизма. Алия с Гришкой расположились значительно левее нас. Сперва они облюбовали было перевёрнутый обгоревший трамвай, но сами же его и забраковали, я даже подсказать не успел. И правильно забраковали. Приметные одиночные предметы вроде подбитого танка,, удобные воронки или уцелевшие среди руин строения для лёжки не годятся. В них стрелка первым делом будут искать, к тому же вражеская артиллерия и корректировщики держат такие точки давно пристрелянными и изученными. Так что ребята мои забились в щели между вздыбленными фундаментами разбитых домов, там их совершенно не было видно среди однородной массы обломков и кирпичей. Связи с ними, понятно, не было никакой.

Эх, подумал я, сюда бы рации из моего времени — совершенно крохотные и лёгкие по понятиям сегодняшним. Носимые радиостанции у нашей армии уже имелись, только такую коробку с батареями в снайперскую вылазку не потащишь. Впрочем, от мечтаний сейчас проку не было.

Мы с Саяном устроились среди обломков разбомблённого дома, напротив самого минного поля.

Территория перед нами так и дыбилась, вся в воронках, с грядами обломков и битого кирпича, и на дальнем крае торчала на палке деревянная табличка. На ней черной краской нарисован череп с перекрещёнными костями и надпись по-немецки: «Ахтунг! Минен!»

Давно рассвело. Сквозь хмурую поволоку солнце проглядывало сегодня несмело. Набежал ветер. Световой день начался, а на участке не показывалась ни одна живая душа.

— Спит долго зверь, — тихо проговорил Саян.

— Может, передумали разминировать, — предположил я, уже немного расстроившись, что впустую сидим. — Но будем ждать. Как ты там про терпение говорил? Нравится мне твоя хакасская поговорка.

— Зверя берёт не тот, кто меткий, — глубокомысленно изрек Саян, не отрываясь от бинокля. — Зверя берёт тот, кто терпеливый.

Это таежная правда хорошо ложилась и на нашу снайперскую науку.

Прошёл ещё час, и Саян проговорил:

— Идёт зверь, командир. С палкой идёт. Правый сектор, левее танка.

— Ну наконец-то.

Я приник к прицелу и перевел ствол в указанный сектор. По краю поля, растянувшись цепочкой, шли люди с длинными щупами.

— Один зверь, — считал Саян. — Два зверь. Три зверь. Четыре зверь. Всё… Маловато будет.

Маловато, это он верно подметил. Всего четверо. А где обещанная рота? Или это разведка минного заграждения, первая проба?

— Форма у них странная, кто во что горазд, — сказал я. — Ну-ка, глянь получше.

Мой ПУ давал увеличение в три с половиной раза, и на такой дальности мелкие детали формы уже расплывались. У Саяна был шестикратный Б-6 — бинокль для наблюдения куда удобнее винтовочного прицела: увеличение почти вдвое больше и под оба глаза.

Саян недолго поводил биноклем по цепочке людей.

— Штрафные, похоже, — наконец, сказал он. — Оружия нет, только палки. Знаков тоже нет.

Уложить всех четверых мы могли в любую секунду, и ребята мои, слева, это понимали не хуже моего, никто не торопился. Я продолжал глядеть в прицел, но не на четвёрку, а вокруг них, и ждал подвоха. Не могут осуждённые ходить по ничейной земле одни, где-то рядом обязан быть конвой.

И конвой, наконец, обозначился. В глубине, за грядами, я насчитал ещё четверых, причём двое были с собаками на поводках. Еще нашёлся пятый, без видимого оружия, только с сумкой на боку, но пистолет-то у него, наверное, все же имелся. Похож на сапера. Группа для разминирования в полном составе. Только на открытое место эта пятерка не выходила. Расположились они с умом, так, чтобы четвёрка штрафников со щупами была у них перед глазами, а самих их закрывали развалины.

Близость наших позиций их, видать, пугала.

— Ждём пока, — сказал я. — Может, ещё подтянутся.

— А если зверя мало будет?

— Тогда придётся ликвидировать этих. Приказ у нас понятный: не дать разминировать.

А четверо в разномастной форме тем временем принялись за работу. Щупы их почти отвесно входили в грунт, укол за уколом, вдоль широкого пологого завала, через который при желании прошла бы и техника. Работали медленно и сторожко. Потом один из них замер со щупом в руке.

Замер, присел, осторожно повёл руками у земли и воткнул рядом колышек с тряпицей. Поднялся, повернулся, крикнул что-то своим. И вот тут я присмотрелся именно к нему, и в прицеле его фигура показалась мне знакомой. Знакомой до того, что в груди ёкнуло.

Я выхватил у Саяна бинокль, приложился, проморгался.

Твою ж дивизию!

Долговязая фигура, длинная шея, осанка, эта манера держать голову чуть набок. Ну конечно… сомнений не осталось.

Рудольф Фогель!

В штрафную часть, выходит, загремел. Подробностей я знать не мог, но, главное, видел, что он живой. После нашего налёта на штаб Лангенау, когда Рудольф увёл нас из-под удара, я всё опасался, что алиби, которое я ему выстроил, не сработает или сработает вкривь, и тогда ему конец.

Сработало, значит. Наполовину. Не расстреляли. Фух…

— Саян, — сказал я. — Давай бегом к Гришке с Алиёй. Скажи, долговязого не трогать ни в коем случае. Скажи, это Рудольф Фогель. Они поймут.

Рудольфа в лицо мои ребята не знали, зато наслышаны о нём были от меня. Да и в оптический прицел его тогда, у штаба Лангенау, когда мы уводили Ваньку, видели. Саян кивнул и исчез между обломками. А я пополз вправо и чуть назад, на запасную точку, где обзор был получше.

Достал свой бинокль. С новой позиции можно было разглядеть остальных троих. Здоровяк с забинтованной через ухо головой, причём на повязке, там, где ухо, проступало красное пятно. Ну конечно, кто ж ему даст отлежаться с раной. Второй немчик — маленький, щуплый. Будто давно голодает, а может, просто тушкой не вышел. И третий, молодой, еще и справный, и лицо его показалось мне отчего-то смутно знакомым, хотя на такой дальности даже и с этой точки черты было не разобрать, а копаться в памяти времени не было. Потому что к колышку с тряпицей уже шел другой немец.

Из-за развалин вышел сапёр с инструментальной сумкой и направился к отметке. Штрафиники отошли подальше и остановились, наблюдая за ним на безопасном расстоянии.

Тот присел возле колышка, осторожно расчистил землю вокруг деревянного корпуса, добрался до взрывателя и несколько минут возился с ним. Только убедившись, что мина обезврежена, вынул из лунки плоский деревянный ящичек и отставил в сторону.

До него было около двухсот метров — для моей «Светки» вполне рабочая дистанция. Но я ждал, пока кто-нибудь из конвоиров покажется, чтобы сработать сразу по нескольким целям. Но нет, головы те не высовывали. Я прицелился и плавно нажал на спуск.

Бах!

Сапёра развернуло и бросило набок. Он схватился обеими руками за простреленное колено и закричал так, что голос долетел и до нас.

— Не убил зверя, — заметил вернувшийся Саян, снова припав к биноклю.

— Угу…

Чаптыков ещё несколько секунд смотрел на раненого.

— А-а, утку посадил ты им? Чтобы другие пришли.

— Именно.

Он одобрительно кивнул.

— Хитрый, однако, командир.

Штрафники, заслышав выстрел, попадали разом, расползлись за обломки и затихли. Гришка с Алиёй мою тактику поняли, не стреляли. Над полем стало тихо, и в тишине этой орал и орал сапёр.

Потом он попробовал ползти назад, к своим. Опёрся на руки, подтянулся, и колено его проехало по земле. Стон сорвался на визг, и сапёр скрючился и затих, видать, сомлел от боли. С разбитым суставом шутки плохи. Всякое движение простреливает такой болью, что человек теряет сознание.

— Ну, где же вы, — шептал я, глядя в прицел. — Неужели своего бросите? Вот так, посреди развалин, истекать кровью?

Осуждённые между тем, не дождавшись новых выстрелов, зашевелились. Приподнялись, попятились за грядами, от укрытия к укрытию, и потянулись подальше из сектора обстрела. Мы могли достать любого, но не стреляли, и они ушли. Все четверо, и Рудольф с ними. На то и был расчёт.

— Хорошо, — кивнул Саян. — Сейчас звери подумают, пуля-дура летала. Ведь больше никто не стреляет.

Так и вышло. Конвой осмелел. Из-за гряды выдвинулись двое автоматчиков, приближаясь к сапёру короткими перебежками, от укрытия к укрытию.

— Саян, приготовься. Бери винтовку. Только бей не по этим, этих Гришка с Алиёй уберут. Ты смотри, кто за ними высунется. Кто наблюдает и прикрывает. Вот те наши с тобой.

— Да, командир.

Саян отложил бинокль и подхватил свою мосинку с открытым прицелом. Смотреть он стал в прогал между разбитым сараем и вывороченным взрывом фундаментом котельной.

— Там мельтешило, — сказал он. — Там зверьё укрылось. Туда смотри, командир.

— Уже смотрю. Ждём.

Двое добежали до сапёра, подхватили его под руки и поволокли назад, втягивая головы в плечи. Каждую секунду они ждали пули, это читалось по их спинам. Но никто не стрелял, и чем дальше они отходили, тем выше поднимались их головы. Думали, что пронесло. Но нет…

Ну, Григорий, ну, Алия, шептал я. Давайте же, чего тянете?

И ребята мои будто услышали. Поняли, что если я не стреляю, то эти двое на них.

Бах-бах! Слева прогремели два выстрела, почти враз. Оба автоматчика повалились, как кегли, а зажатый между ними сапёр брякнулся на землю и заорал с новой силой.

За сараем шевельнулось. Один из конвоиров приподнялся поглядеть, что стряслось, и высунулся под мой прицел, я лишь чутка довел ствол.

Выстрел. Пуля попала в каску, но она, конечно, немца не спасла.

Левее ударила мосинка Саяна, и еще одна мелькнувшая у фундамента котельной фигура пропала.

— Лёг, — сказал Саян. — Навсегда лёг.

Если хакас говорит «лёг», проверять можно не ходить. Патронов и слов он впустую никогда не тратил.

И снова тишина. Больше за развалинами никто не показывался, видимую охрану мы сняли всю, и ответного выстрела так и не прозвучало. Только где-то за развалинами взлаивали осиротевшие собаки да барахтался на земле сапёр, но кричать он уже боялся и только бессильно скрёб пальцами землю.

— Соваться туда нельзя, — вполголоса сказал я Саяну. — Может, у них там ещё пост. И штрафники могли подобрать оружие. Остаётся ждать. Вся надежда на Рудольфа.

Долго ждать не пришлось. Рудольф был парень с головой, я не зря на него ставил и теперь.

Сперва он долго втолковывал что-то своим сотоварищам, скрытым теперь от нас. О чём шла речь, я узнал позже: он объявил, что пойдёт к русским позициям выяснить, ушли ли стрелки и дадут ли забрать раненого сапёра. Затея выглядела самоубийственной, а всё равно отговаривать его никто не стал. Хотя и не знали, что Рудольф для нас свой. А он, похоже, сообразил, что где-то поодаль смотреть на них в прицел мог именно я.

И вот над дальними обломками поднялась тряпица. Белым такой флаг можно было назвать с большой натяжкой, серая была тряпица, грязная, но жест этот на всех войнах и на всех языках понятен и означает: «Не стреляйте».

Следом поднялся и сам Рудольф. Встал во весь рост, поднял над головой тряпицу, будто хоругвь, и двинулся в обход минного поля, вдоль его края, пробираясь между глыбами бетона и кирпичными завалами. Шёл медленно, осторожно, не зная, где именно и какие засели стрелки.

— Смелый, — сказал Саян. — Отчаянный.

Я смотрел на Рудольфа и всё больше убеждался, что он догадался, кто здесь работает. Не по самим выстрелам — по тому, как всё произошло. Осуждённых не тронули, конвой выбили, а сапёра сначала ранили, приспособив как приманку. Такой почерк Рудольф уже знал.

Ветер разогнал облака, и на небе пробилось солнце. Я достал специально припасённое зеркальце, дал один короткий блик и сразу убрал его. Рудольф блик увидел, вскинул голову и зашагал уже прямиком на меня. А мы с Саяном тем временем отползли назад, за обломок капитальной стены, за которым нас не достала бы никакая ответная пуля, даже если окажется, что Рудольфа послали в качестве живца.

Через минуту Рудольф перевалился к нам за стену.

— Я знал, что это Призрак! — выпалил он по-немецки и тут же, не переводя дух, спросил с прежней горячностью: — Как Таня⁈ Что с ней? Она жива?

— Привет, дружище, — ответил я. — Жива твоя Таня. Ранена была серьёзно, но выкарабкалась. Сейчас в госпитале, идёт на поправку.

Лицо Рудольфа сразу изменилось. Усталость и лагерная серость никуда не делись, но в глазах появилось такое облегчение, будто с плеч у него сняли тяжелый груз.

— Жива… Хорошо. Очень хорошо.

И дальше он неожиданно перешёл на русский. Говорил не свободно, конечно: фразы строил криво, путал окончания, иногда надолго застревал, подбирая нужное слово, а когда совсем не находил — переходил на немецкий, и тогда мне приходилось переспрашивать. Но переводчик нам уже не требовался. Мы говорили на смеси того и другого.

Когда он успел так подтянуть язык, я сразу и выяснил. Оказалось, что русскому его учил Ростовцев — новый товарищ, с которым Рудольф сошёлся в исправительной роте.

— Как же тебя угораздило? — спросил я, кивнув на его потрепанный вид.

Рудольф уложил рассказ в три фразы. Суд, приговор, отправка в полевую часть военных заключённых. Показания против него дал Рейнгард, командир снайперской группы, которая за мной охотилась

— Погоди. — Я не поверил своим ушам. — Их главный жив?

— Выжил. Его вывезли в тыл. Измену доказать не смогли, свели на вредительство и халатность, — сказал Рудольф и улыбнулся невесело. — Меня не расстреляли сразу. Меня отправили умирать долго.

— Всё, отвоевался. — Я тронул его за плечо. — Уходим. Ты теперь свободен.

И тут Рудольф замотал головой.

— Нет. Я должен вернуться.

Я поглядел на него, как на контуженного.

— Что?.. Куда вернуться? Туда?

— Туда. — Он мотнул подбородком в сторону развалин, где укрывались остальные. — Алексей, ты же сам рассказывал мне про ваш особый отдел. Про то, как у вас с военнопленными. Я приду к вам и стану пленным немцем за колючей проволокой. Воевать мне никто не даст. А я хочу воевать. Против нацизма хочу воевать, понимаешь?

Он сказал это с такой злой твёрдостью, какой я за мягким долговязым Рудольфом раньше не замечал.

— Допустим. А там ты что навоюешь, со щупом на минном поле?

— Там у меня появился товарищ. Новый. Он, между прочим, русский.

— Русский? Военнопленный, что ли?

— Нет, нет. Солдат. Но его ещё ребёнком увезли в Германию. У нас он вырос и служил, а сюда пришёл воевать с Советами. Только теперь его вера в Германию… не та. Я это каждый день вижу. Думаю, со временем его можно перетянуть на нашу сторону.

Вот тебе и тихоня Фогель, подумал я. Ещё недавно он старался лишний раз головы не поднимать, а теперь уже приглядывался к людям, понимал, на кого можно повлиять, и понемногу собирал вокруг себя тех, кому прежняя жизнь тоже поперёк горла встала.

— Ну, перетянешь ты его. А дальше?

— А дальше вот что. В нашей части условия такие, что люди уже готовы друг другу глотки перегрызть. Кормят плохо, работой загоняют, на минах люди гибнут каждую неделю, а два дня назад двое умерли от болезни. Пока каждый сам за себя. Но если найти тех, кому можно верить, собрать их вместе и ждать того часа… Оружие у охраны. А охрана рядом, и их не так много. Нас гораздо больше…

— Руди! Хочешь поднять людей против конвоиров?

— Если получится.

Я крякнул и потёр подбородок.

— А ведь мысль здравая. Только торопиться нельзя. Сначала сделай так, чтобы люди к тебе прониклись, потом уже всё остальное. Если сумеешь вывести к нашим вооружённую группу, разговор с тобой будет совсем другой. Проверять всё равно будут, и крепко, но придёшь ты уже не просто немецким пленным.

Рудольф задумался, потом поднял глаза.

— А если мы вообще не станем сдаваться?

Я снова посмотрел на него очень внимательно. Фогель взгляда не отводил. Я вдруг подумал, что теперешний Рудольф, возможно, понравился бы Тане.

— Это как?

— Если собрать отряд и вооружить его, зачем нам идти в плен? Можно воевать самим. Против вермахта.

Я тихо усмехнулся.

— Лихо придумано, дружище. Только как ты всё это провернёшь?

— Попробую. — Рудольф пожал плечами, но взгляда и теперь не отвёл. — Мой отец когда-то тоже выступил против них. Его убили. Надеюсь, у меня получится лучше.

— Хорошо подумал? Если раскроют, тебя сразу повесят.

— Подумал. Я хочу воевать, Алексей. По-настоящему воевать. А не сидеть потом за колючей проволокой и ждать, пока решат, что со мной делать.

Я ещё несколько секунд смотрел на него. От прежнего тихого Фогеля, который старался быть незаметнее собственной тени, не осталось и следа. Отговаривать его я не стал.

— Тогда сделаем так, — сказал я. — Своим про разговор со мной ни слова. Вообще никому, кроме тех, кому доверяешь как себе. Вернёшься и скажешь: русских не нашёл, стрелки отошли, раненого можно забирать.

— Понял.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у Рудольфа стала жёсткой, шершавой, в мозолях от щупа. Он не сразу отпустил мою руку.

— Алексей… Напиши Тане от меня. Хоть несколько строк.

— Что же написать?

Рудольф замялся.

— Напиши… Если можешь, напиши, что, когда мне совсем плохо, я вспоминаю её. И тогда становится легче.

Я прищурился.

— Может, проще написать, что любишь?

— Нет-нет! — Рудольф даже растерялся. — Так не надо. Не пиши этого. Только то, что я сказал.

— Ладно. Передам слово в слово.

Он благодарно кивнул, сжал грязную тряпицу в кулаке и отправился обратно тем же путём, каким пришёл, держась вдоль края минного поля. Я проводил его через прицел до самых развалин и только тогда опустил винтовку.

Саян всё это время молчал. Потом задумчиво проговорил:

— Сильный зверь. Такой зверь уже сам охотник.

Друзья! Конец пятого тома,

читайте продолжение прямо сейчас по ссылке: https://author.today/reader/654851