Нового своего заместителя Лангенау ждал с самого утра, и настроение у него было скверное.

Должность была вакантна после гибели майора Эриха Шмидта, и кем место закроют, полковник до последнего момента не знал. А когда узнал, накануне вечером, из короткой телефонограммы из штаба, то полчаса просидел над ней без движения. И чем дольше сидел, тем тяжелее делалось у него на душе. Не такого заместителя он себе хотел, совсем не такого…

В дверь постучали.

— Войдите! — гаркнул Лангенау, чьё внутреннее чутье подсказывало, что это он.

Сам же полковник схватил перьевую ручку и склонился над бумагами, будто именно сейчас подписывал что-то безотлагательное.

Дверь распахнулась, по паркету простучали чеканные шаги. Полковнику очень хотелось поднять голову и посмотреть. Но он удержал себя. Рука его выводила на полях сводки бессмысленные каракули, а шаги приближались, и вот вошедший остановился у самого стола и щёлкнул каблуками.

— Герр оберст. Я прибыл для прохождения службы. Вот выписка из приказа о моём назначении на должность вашего заместителя.

Лангенау глаз не поднял. На протянутую бумагу даже не взглянул. Он дописал каракулю до конца строки и только тогда отложил перо, выпрямился и поднял на прибывшего тяжёлый взгляд, уставившись сразу прямо на погоны вошедшего.

— Мне обещали лейтенанта, — сказал он. — Зелёного, необстрелянного. А вы, стало быть, уже обер-лейтенант.

— Звание я получил недавно, герр оберст. Перед самым назначением.

— Ну-ну. — Лангенау скривил губы. — Звание, полученное в тёплом тылу. Здесь оно не стоит ничего. Я до сих пор не возьму в толк, как вам удалось добиться этого назначения.

— Ничего удивительного, герр оберст. — Новоприбывшему было около тридцати, он был крепкого сложения и держался со спокойной уверенностью, будто родился таким, а не военная служба его воспитала. — Я много раз подавал рапорт о переводе из Франции на Восточный фронт. Туда, где действительно идут боевые действия. И просился я именно в шестую армию. К вам, полковник. Хотя знал, что вы против.

— Знали… — Лангенау нервно постучал пальцами по дубовой столешнице. — И всё же вы здесь. Как?

— Помогло знакомство с офицером кадровой службы. После гибели майора Шмидта командованию шестой армии требовалось закрыть прореху, и тут подвернулся я. У меня отличная аттестация и безупречная характеристика, — спокойно рапортовал тот. — Еще если прибавить наступающий кадровый голод на командирских должностях Сталинграда. К тому же мой отец считается одним из лучших воинов вермахта. Репутация — не последнее дело в переводе на фронт.

Последние слова он произнёс с такой ухмылкой, что Лангенау скрипнул зубами.

— И вот я здесь.

— Ты просто не понимаешь, куда ввязался. — Лангенау резко перешёл на «ты». — Здесь не Европа. Я даже не говорю о русских. Здесь сами немецкие солдаты ведут себя совершенно по-другому. Чтобы командовать ими, нужно самому уподобиться зверю. Хвалёная немецкая дисциплина, которую ты видел на парадах, здесь пошатнулась. Порядок в этой армии держится на страхе перед офицером. Ты сможешь быть жестоким со своими солдатами? Назначать суровые наказания за малейший проступок? Случаи дезертирства и предательства участились, если ты не знал.

Обер-лейтенант и бровью не повёл.

— Я справлюсь.

— Ты не знаешь, на что способны они… Я про русских.

Обер-лейтенант и теперь в лице не переменился, будто ему не сказали ничего нового и поразительного.

— Русских я готов убивать день и ночь, — сказал он. — И готов подписаться под каждым словом Геббельса о том, что с ними надлежит сделать. А что касаемо немецких солдат, то тому есть причины… Я считаю, что в Сталинграде огромное разлагающее влияние на германскую армию оказывает установившаяся в ней система работы против мирного населения. Грабежи, мародёрство, издевательства над населением. Это разъедает дисциплину. Солдаты вермахта превращаются в неуправляемых зверей, а ими надо управлять. Убийство мирных жителей, в особенности евреев, стало обычным делом.

— Евреи — свиньи, и уничтожать их есть проявление культуры, — отозвался Лангенау.

— Никто и не спорит, герр оберст. Но всё должно быть упорядочено. Убийство должно быть казнью возмездия. Процедурой, почти торжеством. Не уподобляться пьяной расправе в подворотне.

Курт фон Лангенау сузил глаза.

— А ты, стало быть, молодой и целеустремлённый, приехал и всё здесь изменишь. — Оберст откинулся на спинку кресла. — Нет, обер-лейтенант. Здесь солдат не могут обуздать даже в исправительных частях. В Сталинграде их полно, этих частей. И знаешь, как их называют?

— Как?

— Химмель-фартскомандо. Буквально, команды по поездке на небеса. Отбывающих наказание ставят на самые гиблые участки фронта, и жизнь их там не длиннее двух-трёх недель. И что же? Дисциплина и настроение все равно падают, несмотря на угрозу таких репрессий.

— Это я могу объяснить, — сказал обер-лейтенант. — Летние успехи на юге России подогрели упавший было дух наших солдат. А теперь они видят упорное сопротивление под Сталинградом и на Кавказе, колоссальные потери в людях и технике, приближение второй русской зимы. Всё это снова гонит настроение вниз. Тут нет никакой загадки, и пугать меня этим не нужно. Я готов к такой службе…

— Я тебя не пугаю. Я говорю факты. Отказы выполнять приказ, антивоенные разговоры — всё это было и раньше, а чем дольше тянется война, тем этого всё больше. — Лангенау подался вперёд. — Так что сидел бы ты в своей тёплой Франции и не совал носа куда не следует.

— Я не могу там сидеть, — ответил новый заместитель. — Я знатного рода. Мне не к лицу оставаться в стороне.

— При чём здесь род⁈ — Лангенау грохнул кулаком по столу. — Мы единая нация! Или кто-то смеет над тобой насмехаться?

— Смеют. Аристократ, а войска в атаку не водил. Ни разу. У вас здесь один враг, большевики. А у нас во Франции войны нет. И почти не было. В Европе тихо, и отношения там между своими другие. Там тоже идёт разложение, только не такое, как здесь, и в другую сторону.

— Какое ещё разложение? — Лангенау вскинул седеющую, аккуратно подстриженную бровь.

Новый заместитель сделал шаг назад, но отступлением это точно не выглядело. Скорее, он расположился вальяжнее, если только так можно сказать про того, кто всё ещё стоит перед начальством.

— А я расскажу. Между солдатами из разных областей Германии давно пролегла трещина. Больше всех недовольны войной уроженцы запада, Рейнской области, Рура, Вестфалии. Их города бомбят англичане, и они получают из дома тревожные письма. А жители областей поспокойнее, скажем, Тюрингии, Баварии, Силезии, войны на своей шкуре не почувствовали. Для них она всё ещё весёлое и даже забавное времяпрепровождение. Большая часть молодых силезцев служит в частях СС. Это жестокие, беспринципные солдаты, которые не стесняются ни грабить, ни воровать. Я их, положим, понимаю. Но грызня между немцами из разных земель — это позор для Германии. И я не желаю больше участвовать в этом позоре, а боевые действия наблюдать со стороны.

Побледневший Лангенау смотрел теперь с прищуром недоверия.

— Что ты несёшь⁈

То ли сами эти слова так возмущали его, а то ли то, кто и как их произносил. Но собеседник только знакомым движением вздёрнул бровь и продолжил излагать.

— То, что есть, герр оберст. Уроженцы Восточной Пруссии считают истинными германцами одних себя и открыто насмехаются над солдатами из западных областей. Те в ответ зовут пруссаков упрямыми ослами. А потом те и другие вместе потешаются над вестфальцами. Про отношение к румынам, венграм и итальянцам я и вообще лучше промолчу. Всякий истинный немец полагает себя природным господином этих народов и презирает их.

— Это так и есть, — сказал Лангенау и в первый раз за весь разговор кивнул. — При совместном расквартировании немцы получают лучшие дома и лучшее довольствие. И простой немецкий рядовой считает себя вправе сделать замечание офицеру венгерской или румынской армии.

— Рядовой — офицеру? Я понимаю, что эти народы у нас зовутся вспомогательными, и это само по себе говорит о многом. Только для дисциплины единой армии это отрава. Одолеть русских мы сможем, лишь сплотившись. Лишь если каждый внесёт свою лепту в великую победу.

— А ты за этой победой и приехал? И веришь в нее?

— Да… Потому я и здесь.

Лангенау поднялся из-за стола. Обошёл его, встал напротив, и они несколько секунд мерили друг друга взглядами, полковник и обер-лейтенант, старый и молодой.

— Здесь тебе нечего делать, — наконец, тихо сказал Курт фон Лангенау. — Пока не поздно, отзови рапорт.

— Ты же знаешь, отец, — улыбнулся Альберт фон Лангенау. — Рапорт отозвать невозможно. Приказ уже подписан. Теперь я буду служить рядом с тобой.

— Я не хотел этого. Ради твоего же благополучия, сын.

— Благополучие невозможно, пока Советы не пали под нашими войсками.

Альберт чётко, как на плацу, повернулся кругом и вышел. Дверь за ним закрылась.

А отец сел, устало откинулся в кресле и посмотрел на фотографию, что стояла на краю стола, среди бумаг. С фотографии, ещё с лейтенантскими погонами, улыбался его новый заместитель, сын, и глядел куда-то вдаль, поверх объектива. За его плечом поднималась Эйфелева башня.

* * *

Ночью мы выбрали отличную позицию. Где-то здесь, на подступах к Мамаеву кургану, как сказали дивизионные разведчики, сидел немецкий командный пункт, управлявший подразделениями на участке. Мы пробирались к Дому Потапова и по пути решили задержаться на день, провести свою обычную снайперскую работу. Если не было особых заданий, то задача у нас на каждый день стояла одна и та же: уничтожать живую силу противника и технику. А если повезёт, то и кое-что пожирнее.

Вышли мы затемно и к рассвету лежали на гребне, который я облюбовал, в полукилометре от немецких позиций.

Здесь, у подножия мамаевских склонов, тянулись степные скаты, перепаханные войной, и на дальнем таком скате темнели земляные насыпи — немецкие землянки. С рассветом между ними зашныряли согнутые фигурки в узнаваемых касках.

Гришка от бинокля не отрывался.

— Зашевелились, гады. Могу снять. Вот этого. И ещё одного успею, если поторопимся.

— Не сейчас, — сказал я. — Это обычные солдаты. Нас интересует командный пункт.

— А какой же из них командный? — спросила Алия. — Землянки все одинаковые.

— Вот это мы и должны выяснить.

Замаскировались мы на совесть, каждый оборудовал себе настоящую снайперскую лёжку. Алия забилась в рытвину и припорошила себя сухой травой. Я устроился за нагромождением слипшихся комьев у старой воронки. Гришка пристроился правее, за кустиками, и слился с бурой растительностью.

— Вот паскуды, — вполголоса негодовал он. — Раньше любой ихний штаб было легко вычислить. Провода телефонные к нему тянутся со всех сторон, как ниточки к пауку. А теперь ишь, осторожные стали. Прикапывают провода, прячут.

— И без проводов определим, — сказал я.

— Как?

— Наблюдай. Ничего странного не видишь? Закономерности какой-нибудь?

— Да нет. Ходят туда-сюда, как у себя дома, — пробурчал Гришка. — Тьфу.

— А я вижу, — сказала Алия. — Вон, крайние слева немцы. За этот час они отлучались несколько раз, а возвращались всегда к одной и той же землянке. Всё к той, что правее двух сгоревших кустов.

— Молодец, — похвалил я.

Я присмотрелся к этой землянке. Она и вправду отличалась от соседних чуть большим размером. Издалека и не заметишь, а вот снайперским глазом разглядишь.

— А теперь и я вижу, — оживился Гришка. — И солдат возле неё маячит. На часового похож. Неужто оно?

— Скорее всего, оно, — подтвердил я. — Теперь всё внимание на эту землянку.

— Ух, далеко до неё, — пробормотал Гришка. — Сколько тут примерно?

— С полкилометра будет, — задумчиво проговорил я, оценив дистанцию.

— Без пристрелки сложно попасть, — сказала Алия. — Расстояние нужно определить точно.

— Верно. А рельеф здесь вдобавок идёт со склоном. Склон же всегда скрадывает расстояние, и на глаз поправку прицела тут не выставишь. Обманет глаз.

— И что же делать? — спросил Гришка.

Кажется, ему уже жалко стало лёжки, будто мы вот-вот решим, что зря тут затаились, и снимемся.

— Сейчас увидите.

В это время с немецких позиций застрекотал пулемёт, с наших ударили в ответ. Обычная утренняя перебранка, обе стороны обозначали, что не спят. Я тем временем зарядил патрон с трассирующей пулей.

— Внимание. Сейчас я выстрелю, а вы смотрите, куда прочертит трассер. Бить буду вон в тот бугорок, справа от землянки. Видите его? По нему и наблюдайте. Насколько уйдёт влево или вправо, такой будет недолёт или перелёт.

Я выбрал момент, когда ближний немецкий пулемёт зашёлся длинной очередью, и под его стрекот нажал на спуск.

Бах!

Нитка трассера прочертила серое утро и ткнулась точно в бугорок.

— Ого! — восхитился Гришка. — Прямо в него! Всё ты точно определил, Алексей.

— Итак, расстояние пятьсот, — сказал я. — Делаем поправку на прицелах. И боковой ветер учитываем.

Ветер мои подопечные определять уже отлично умели. По сухой траве, по её наклону и дрожи, каждый из них мог прикинуть и скорость ветра, и снос пули на такой дальности. Снайперская школа, пусть и лазаретная, не прошла даром.

— Я готов, — доложил Гришка.

— Я тоже, — отозвалась Алия.

— А теперь ждём, ребятки. Не торопимся. Чтобы поймать жирного карася, мальков надо отпустить. Пускай плавают.

— А если карась не придёт?

— Тогда и мальков постреляем. Никуда они от нас не денутся. Но пока ждем…

Гришке не терпелось всадить фашисту пулю, я слышал это по его голосу.

— Где же ты, кара-асик? — пропел он.

— Придёт, — сказал с улыбкой я.

И не ошибся.

Через час к землянке подкатил лёгкий немецкий тентованный вездеход, как угловатый ящик на колёсах.

— Алия, заряжай бронебойно-зажигательный, — скомандовал я. — Бей в бак. Он у этой машины впереди, перед правым сиденьем. Мотор сзади, а бензобак здесь, под передней частью кузова, со стороны пассажира. Вот туда и клади.

— Заряжаю, — отозвалась Алия.

— Григорий, на тебе водитель.

— Командир, а можно я офицерика хлопну? — заканючил Гришка. — Ну пожалуйста.

— Ладно. Я снимаю водителя, ты офицера. Огонь открываем одновременно, как только офицер выйдет из машины и сделает хотя бы два шага.

— А что мне, шаги его считать?

— Примерно, Гриша. Одновременно — это же не значит секунда в секунду. Всё, разговоры. Готовьсь.

— Готовы, — отозвались мои снайперы в два голоса.

А дальше всё пошло, как в кино.

Первым из машины выскочил водитель. Видать, птица на пассажирском сиденье ехала немалая, потому что шофер с прытью сайгака обежал капот и распахнул пассажирскую дверцу. Из машины выбрался офицер. Звание с такого расстояния я не разобрал, но и без погон было понятно, что пингвин важный. На груди поблёскивали награды, на голове сидела высокая офицерская фуражка с приподнятой тульей. Руки затянуты в кожаные перчатки, в одной — трость. Он время от времени перекладывал её из руки в руку, и светлый набалдашник, не то латунный, не то позолоченный, поблёскивал даже в сером утреннем свете.

Офицер сделал шаг. Другой.

Бах-бах-бах!

Три выстрела слились почти в один звук.

Водитель неловко вскинул руки и осел под колёса. У офицера мотнулась голова, да так, что фуражка слетела и покатилась, и он рухнул рядом с ней, повалившись на собственную трость. А в передней части автомобиля глухо ахнуло, и из-под капотного листа рванулось пламя. Вездеход занялся весь.

Огонь достал и часового. Тот подошёл к машине слишком близко, да ещё со стороны бензобака — встречал, видать, начальство — и теперь на нём горела шинель. Он заорал. Крика на таком расстоянии я слышать не мог, но видел, как он бьётся и катается по земле живым факелом.

— Огонь! — скомандовал я.

Хотя команда моим ребятам уже не требовалась, это я так крикнул, для азарта. Они уже вовсю работали дальше.

А целей высыпало много, на любой вкус. Из землянки командного пункта выскакивали немцы, один за другим, и среди них мелькнула пара явно офицерского вида. Выстрелы наши ложились ровно по живой силе противника. Немцы падали, кричали, хватались за оружие, крутили головами. И ни одному из них не пришло в голову пригнуться и залечь.

Они просто-напросто не могли понять, откуда приходит смерть. По их поведению читалось, что подумали они на диверсию, на то, что стреляют где-то совсем рядом, чуть ли не из их же траншей. О снайперской работе в первые секунды боя они и не помышляли.

Пока до них доходило, мы сняли ещё пятерых.

Потом от дальней траншеи к командному пункту метнулись бегом еще двое почти в полный рост.

— На одиннадцать часов. Две цели, — доложил Гришка.

— Работайте.

Бах-бах! Оба бегуна улеглись в землю. Один на ходу перекувырнулся через голову, будто споткнулся о невидимую проволоку.

— Уходим, — сказал я. — Сейчас нас минами накроют.

— Командир, нет у них тут миномёта, — зачастил Гришка. — Я всё утро смотрю, нет трубы. Давай ещё выждем. Ну когда ещё такое будет. А?

Я прикинул. У немцев паника, откуда стреляли, они не вычислили, залегли кто где и носа не кажут. Улов и вправду выпал жирный, такой не каждый день идёт в руки. Прав, прав ведь был Демидов. Можно было рискнуть ещё разок.

— Ладно, — решил я. — Выждем.

И снова не зря. Через четверть часа из-за дальней насыпи вынырнуло целое отделение, перебежками, уже пригибаясь, от укрытия к укрытию.

— Огонь! — скомандовал я.

Сняли еще двоих, остальные залегли.

А потом неподалёку от наших лёжек выбило из земли цепочку пылевых дымков.

— Уходим, — крикнул я. — Засекли.

Пути отхода мы приготовили заранее, как того требовала снайперская наука. Выбрали с расчётом на дневной уход. Сперва пришлось ползти, и не просто ползти. Полубоком, без разворота — как лежали, так и убираться. Потом мы скатились в низинку, где можно было подняться уже хотя бы на четвереньки. Пробрались дальше и там пошли гуськом, пригибая головы. Ещё чуть дальше появилась возможность встать и бежать пригнувшись.

Через четверть часа такого напряженного отхода мы были в безопасном месте, в мёртвой для немца зоне.

Гришка стянул с головы капюшон маскировочного костюма и шапку. Выдохнул, не столько чтобы отдышаться, сколько с удовлетворением от всей операции:

— Вот это да. Вот это жирный у нас нынче улов.

— А ты посчитал, сколько снял? Снайперский счёт, Гриша, штука строгая.

— Ой… — Гришка поскрёб затылок. — Я в азарте и забыл считать.

— А я всё посчитала, — улыбнулась Алия и перечислила всех, кого мы сняли.

— Ай, умничка! Ай, девочка! — просиял Гришка. — Что бы я без тебя делал!

Он вытянул губы трубочкой и потянулся чмокнуть её в щеку, а сам на всякий случай зажмурился, чтобы не видеть возможной оплеухи.

Оплеухи не случилось. Красноармеец Валиева не отстранилась, и Гришкины губы несмело коснулись её щеки.

Алия чуть покраснела. Гришка, открыв глаза, покраснел тоже.

А я поглядел на них, на обоих, одну только лишнюю секунду, а после сделал вид, что очень занят осмотром винтовки.