Вечером заключённых исправительной роты построили во дворе у барака.

Ростовцев никогда не думал, что так невзлюбит собак. Чёрные овчарки с рыжими подпалинами смотрели на них и рвали поводки из рук конвоиров, брызгали слюной и заходились лаем, будто хотели разорвать весь строй.

Холодало с каждым днём. У половины строя форма оставалась летняя, и заключенные утеплялись чем могли. Находили в брошенных и разбитых домах одеяла, резали их и повязывали крест-накрест на грудь и на спину. Под пилотки поддевали женские платки. Сапоги, у кого они износились до дыр, подматывали верёвками и тряпьём.

Господи, думал Ростовцев, оглядывая строй. Во что вы нас превратили. Мы же были солдатами…

По документам их часть называлось длинно: пятая рота второго полевого подразделения военных заключённых. Хоть форма на людях и оставалась армейской, солдатами их здесь никто не считал. Они были военными заключёнными, и об этом напоминали едва ли не на каждом шагу.

Ему самому повезло больше прочих. Он здесь недавно, и сапоги его пока оставались крепкими. На эти сапоги в первый же день стали жадно поглядывать, и Кранц дал совет, за который Дмитрий был ему теперь благодарен. Измажь, сказал, их золой и грязью до неузнаваемости, а лучше и голенище распори немного. Иначе ночью накинут на голову шинель да и снимут, утром ты будешь босой, а кто снял, никогда не узнаешь. Дмитрий послушался и собственными руками изуродовал любимые сапоги.

Над лагерем уже зажгли прожектор. Стоял он на деревянной вышке, в которой без труда угадывалась бывшая голубятня, и там, рядом с прожектором, наверху, мёрз пулемётчик.

— Для чего нас построили? — вполголоса спросил Ростовцев. — Рабочий день ведь кончился.

— Либо новеньких привезли, либо наказание кому-то влепят, — так же тихо ответил Кранц. — Неделю назад у двоих нашли листовки от русских. На немецком языке, там предлагали сдаться в плен. Так же вот собрали вечером и обоих привязали к столбам на холоде. На четыре часа. А мы смотрели. Стой и смотри.

Но на этот раз заключённым повезло, никого не наказали.

Перед строем снова вышел гауптман Гельмут Бреннер. Прошёлся вдоль шеренг, и Ростовцеву почудилось, что Бреннер выискивает глазами в строю именно его. Потом Бреннер заговорил. Говорил он о том, что работать надо лучше, что победа близка и что Германия будет помнить о каждом, даже о таких, как они. По мнению Ростовцева, это была полная чушь, и по серым лицам строя он видел, что не он один такого мнения. Агитацией здесь занимались по утрам, во время развода, когда ставили задачу на день. Вечерняя речь была делом невиданным, и никто не понимал, к чему она.

Понятно стало через минуту.

В ворота, под конвоем, въехал тентованный грузовик, а с ним два мотоцикла, передний и замыкающий с пулеметом на коляске. Задний борт откинули, и на землю стали спрыгивать солдаты. Шинели на них были ещё относительно свежие, не рванье, но погоны и знаки различия уже спороты. Новенькие.

Строй разглядывал их с любопытством. А новенькие глядели на строй и бледнели. Перед ними стояли, обмотанные кусками одеял и платками, самые настоящие оборванцы, и каждый новенький понимал, что смотрит на собственное же ближайшее будущее.

Кое-кому в строю этот испуг доставлял видимое удовольствие.

— Ничего, и вы такими станете, — прошипел Кранц. — Смотри, какие сытые. Щёки-то, щёки какие отъели.

Кранц преувеличивал, и Ростовцев это видел. Щёки у новеньких были уже не те, что у пополнения августовского, когда армию снабжали по-людски. Снабжение хромало теперь на обе ноги, и по здешним новичкам это видно. Кранц попросту выдавал желаемое за действительное.

А Ростовцев внимательно, даже скрупулезно разглядывал прибывших.

Вот спрыгнул рыжий матёрый детина со злым взглядом. Этот, единственный из всех, не боялся, похоже, ничего. Пока не боялся. До первой мины, что разорвётся под соседом по цепи, подумал Ростовцев.

Вот сполз маленький, щуплый, с виду мальчишка. Только по морщинам у глаз было видно, что мальчишке на самом деле за тридцать.

А потом с борта сполз некто долговязый и нескладный, тут же зацепился полой за крюк и едва не упал. И показался он Ростовцеву знакомым. Лица он пока не видел.

— Становись! — скомандовал фельдфебель.

Автоматчики с собаками погнали новеньких в строй, в продолжение шеренги. Долговязый занял место, повернул голову.

И встретился с Ростовцевым глазами.

Фогель. Рудольф Фогель, собственной персоной. И отчего-то у Ростовцева потеплело на душе. Хоть одно знакомое лицо в этом аду. Хотя какой он ему знакомый, несколько дней в одной группе, но на совсем разных ролях, вот и всё знакомство. Однако теперь Дмитрий был рад ему так, будто встретил старого приятеля. Бреннер тем временем перешёл к делу, выдавая привычный инструктаж.

— Прибывшим слушать внимательно. Рабочий день не менее десяти часов, без выходных. Белые колышки на работах увидите. Шаг за колышки без команды приравнивается к побегу, часовой стреляет без предупреждения. Разговоры и прочие контакты с местным населением запрещены. Письмо отправлять разрешается одно в шесть недель, и столько же получать. Если, конечно, вам есть кому писать. За выданный инструмент отвечаете лично. Потеряете щуп, увеличите себе срок. О болезни докладывать на утреннем разводе, симулянтов будут наказывать. Подъём и отбой по сигналу. Всё остальное вам объяснит надзиратель.

Из шеренги новеньких послышался ропот. Кто-то пробурчал, что их не кормили с самого утра.

— Горячую пищу в роте раздали час назад, — ровно ответил Бреннер. — Вы на неё не успели, а распорядок здесь железный, и под опоздавших я не собираюсь ничего сдвигать. Кормят дважды, в полдень и вечером. Горячее завтра, в полдень, по распорядку. Считайте это первым уроком дисциплины. Разойдись по баракам!

* * *

В бараке новеньких встретили смешками и свистом.

Они тыкались по проходу со своими скатками, искали свободные нары, и отовсюду их гнали. Кто раньше пришёл, тот и хозяин, таков был здешний порядок. Каждому из униженных хотелось почувствовать над другим хоть какую-то власть, и лучше всего для этого подходили те, кого ещё с утра здесь не было.

Разве так поступают солдаты, думал Ростовцев, глядя на это. Разве так поступают люди.

— Чего задумался? — Кранц толкнул его локтем. — Знакомого, гляжу, увидел? Так зови сюда. У нас как раз нары освободились. Людвига сегодня… — Он сделал паузу, глянув на свободное место, и договорил, сглотнув: — Людвиг сегодня нашёл свою мину. Странное дело, Дмитрий, я по нему горюю, а сам думаю. Он ведь теперь свободнее нас всех. Отработал своё, отмучился, и никакой Бреннер ему больше не может приказывать.

Ростовцев уже не обращал внимания на упаднические разговоры нового товарища, привык за эти дни, да и возразить толком было нечего.

— Фогель! — окликнул он. — Рудольф! Сюда, рядовой. У нас есть место.

Рудольф, с такой же скаткой казённого одеяла и запасной сменой белья, как и всех вновь прибывших, пробрался к ним и заулыбался.

— Спасибо. Вот уж не думал, что окажусь здесь со снайпером.

— Мои снайперские заслуги суд в расчёт не принял. — Ростовцев усмехнулся. — Да и большевиков я, признаться, настрелять толком не успел.

Проговорил он это с облегчением, которого и не думал скрывать. Рудольф только поглядел на него внимательно и ничего не сказал.

— А тебя каким ветром сюда занесло? Я думал, ты при штабе, как сыр в масле. Сколько тебе дали? — спросил Ростовцев.

— Год. Измену доказать не смогли. Повесили остальное. Ложные показания, сокрытие обстоятельств.

— Как так получилось, Рудольф?

— Ваш командир очнулся, — сказал Рудольф. — И дал против меня показания.

— Очнулся, значит. — Ростовцев сжал зубы. — Думал, не выкарабкается. Грех такое говорить о своём командире, только после того, что он сделал со всеми нами, я, видит бог, желал ему скорейшей смерти. А он ещё всех нас переживёт. Такие живучи.

Рудольф стал устраиваться на нарах, и тут к ним подошёл Густав.

Здоровяком Густав был раньше, а сейчас исхудал. И после трёх недель здешней кормёжки и работы он заметно, едва ли не в полтора раза усох, однако оставался по-медвежьи широк в кости. Один глаз у него заплыл лиловым синяком, а в руках он держал рваное, светящееся насквозь одеяло.

— Эй, новенький, — сказал он, останавливаясь над Рудольфом. — Дай-ка мне твоё одеяло. Держи взамен моё. Меняемся. Порядок у нас такой, проявлять уважение к старшим.

И он бросил свою рвань Рудольфу на колени.

— Неправильный это порядок, — Рудольф спихнул тряпку на пол.

— Ты должен отдать мне свое одеяло.

— Ничего я не должен. Я такой же заключённый, как и ты.

— Гляди-ка. Наглый. — Густав повёл уцелевшим глазом по сторонам, собирая публику.

— Оставь его, — сказал Ростовцев. — Это мой товарищ. Не трогай.

— А ты вообще молчи. — Густав повернулся к нему, расправив плечи. — Руссише швайн. Ты же русский. Да? Почему тебя вообще не расстреляли, русская свинья?

— Я гражданин Германии, — пробурчал Дмитрий.

— Русская свинья и есть русская свинья, хоть с каким паспортом.

Вокруг уже собирались. Заключённые стекались на намечающееся зрелище, и в толпе одобрительно загудели. Кто-то повторил про свинью, кто-то засмеялся, задние вытягивали шеи.

— Я не ищу ссоры, — ровно сказал Ростовцев. — Отстань от нас, и я забуду этот разговор. Оскорбления, так и быть, тоже забуду.

— Слыхали? — Густав хохотнул на весь барак. — Все русские — трусы. Все до одного.

Про Густава здесь знали всякое, и его побаивались. До суда он служил в миномётном расчёте. Под обстрелом унтер погнал его за оставленными минами, а Густав сказал, что это верная смерть без толку. Тогда унтер замахнулся, и Густав ударил первым. Ударил всего лишь один раз. Челюсть унтеру собирали потом в госпитале, прелом был в трёх местах.

Теперь Густав отпихнул Рудольфа плечом и наклонился за его одеялом.

Рудольф ударил. Руки у него были худые, но крепкие и жилистые. Удар он нанес в висок, у самого уха. Свалить такого быка этим ударом было нельзя, к тому же Густав в последний миг отпрянул, и кулак прошёл вскользь.

— Ах ты, дерьмо! — взревел Густав.

Он смял Рудольфа, прижал его к стене и принялся месить по рёбрам. Рудольф не отступал и не закрывался, а вязал удары руками. Ростом он был выше, и вдруг словно бы наклонился к Густаву, к самому уху, будто собрался что-то шепнуть.

Густав заорал.

Он рванулся назад, схватился за ухо, и из-под пальцев у него брызнула кровь.

— Проклятый пёс! — взвыл он. — Он откусил мне ухо! Ухо мне откусил!

Двое его приятелей сунулись было вперёд. Но рядом с Рудольфом уже стоял Ростовцев, и в руке у него был острый обломок камня.

— Не подходить, — сказал он негромко. — Он получил своё. Опомнитесь, пока целы.

То ли камень подействовал, то ли окровавленный рот Рудольфа спугнул всех. Фогель сплюнул кусок плоти и поглядел на них, и те остановились. А вожак их выл, зажимая ухо. Где-то в толпе несмело хохотнул один человек, за ним второй, и вот уже по бараку пошёл смешок. Ещё утром от Густава загодя шарахались, а теперь его авторитет пошатнулся.

Загремела дверь, и внутрь забежали двое охранников с собаками.

Толпа брызнула по углам. Овчарки хрипели на поводках, охранники прошлись по проходу и раздали дубинками тумаков тем, кто замешкался. Густава, с его залитым кровью куском тряпки вместо платка, пристально оглядели.

— Что случилось? — спросил охранник.

— Ничего, — пробурчал Густав, прижимая тряпицу к голове. — Упал и порезался. Ерунда.

Охранники ушли.

— Почему он не рассказал правду? — шепотом спросил Ростовцев Кранца.

— Не из благородства, у Густава скверный характер. Но он боится попасть в медпункт.

— Почему?

Кранц объяснил, что раненых и увечных отсюда отправляли якобы на излечение. Только после этого больше их никто не видел. Все понимали, что лечить заключенных никто не собирался. Немецкие госпитали в Сталинграде были переполнены солдатами с передовой, даже их уже лечить было негде, а эвакуация раненных в тыл уже становилась редкостью. Самолеты уходили от фронта реже прежнего. Куда при таком раскладе девали покалеченного заключённого, не знал никто. Поговаривали, попадёшь туда — просто пристрелят. Правда это была или домыслы и страхи, проверять на собственной шкуре охотников здесь не находилось.

Рудольф вытер рот рукавом и сел на нары. Дышал он тяжело, рёбра ему намяли всерьёз.

— Их было всего двое, — сказал он вполголоса, кивнув на дверь. — Мы могли убить собак, охранников и забрать оружие.

— И ничего бы это не дало. — Ростовцев покачал головой. — Пулемётчик на вышке. Охрана по периметру.

— Значит, нам нужно больше оружия. Для всех…

Кранц, до сих пор наблюдавший молча, хмыкнул со своих нар.

— А этот парень мне нравится. Нары обжить не успел, а уже готовит побег. Ты откуда такой, приятель?

— Из караульной команды при штабе.

— При штабе. — Кранц поцокал языком. — А я было принял тебя за разведчика, не меньше. — Он помолчал, и глаза его сузились в хитрые щёлки. — Уйти отсюда непросто, друзья мои. Очень непросто. Но кое-какие мысли у меня имеются. Тебе, Дмитрий, я верю. А тебе, длинный, пока нет. Посмотрю сначала, как ты завтра поведёшь себя на работе.

— Смотри…. — сказал Рудольф. — Но недолго…

* * *

Немецкий транспортник Ю-52 с ранеными сел под низким серым небом Харькова, будто бы с разбегу окунувшись в завесу угольного дыма.

Город стал для немцев одним из крупнейших железнодорожных и тыловых узлов группы армий «Б». На восток через него шли эшелоны с пополнением, горючим и боеприпасами, навстречу же им, в тыл, тянулись санитарные поезда с ранеными.

В клинических корпусах, занятых военными госпиталями, было то, чего не хватало лазаретам на передовой: рентгеновские кабинеты, оборудованные операционные, электричество, отопление, врачи разных специальностей. Сюда старались отправлять тяжёлых, которым требовалось серьёзное хирургическое вмешательство и длительное лечение. Попасть сюда после передовой считалось удачей.

Оберст-лейтенанта Рейнгардта внесли в приёмный покой третьего корпуса на носилках, после перелета он был без сознания.

Снимки черепа сделали сразу после поступления. Хирург, оберштабсарцт Функ, невысокий мужчина с коротким седым ёжиком, долго разглядывал плёнки у лампы. Рентген прояснил картину: пуля вошла в правую глазницу, разрушила глазное яблоко, раздробила наружную стенку глазницы и вышла в височной области. Вещества мозга она не задела.

Но по рентгеновским снимкам нельзя было понять, что происходило внутри черепа с мягкими тканями и сосудами. Мозг, вроде бы, был цел, и пулю изымать не надо, но гораздо больше Функа настораживало другое. После ранения Рейнгардт уже приходил в сознание, отвечал на вопросы и узнавал людей, а затем снова потерял сознание, и теперь его состояние постепенно ухудшалось.

Функ ещё раз осмотрел раненого. Пульс был редким. На сильное болевое раздражение левая рука отвечала заметно слабее правой. Дыхание временами становилось неровным. Такое сочетание вместе с переломом в правой височной области заставляло думать о нарастающем внутричерепном кровотечении. Кровь могла постепенно скапливаться между костью черепа и твёрдой оболочкой мозга и всё сильнее давить на правое полушарие.

— Гематома справа, — сказал Функ ассистенту. — Вероятнее всего, в височной области. Тянуть нельзя. Готовьте операционную.

Оперировали уже через час, под гул далёкой воздушной тревоги. Функ иссёк нежизнеспособные ткани, удалил остатки разрушенного глазного яблока и свободные костные отломки. Затем расширил доступ в височной области и вскрыл череп. Трепанация подтвердила подозрение. Под костью скрывалась большая гематома. Сгустки удалили, кровоточивший сосуд закрыли. Закончив, Функ стянул перчатки и поглядел на забинтованную по самые ноздри голову.

— Состояние должно стабилизироваться. Скорее всего, он выживет, — сказал он ассистенту. — Теперь посмотрим, кто очнется. Тот ли человек, которым он был раньше.

* * *

Действие наркоза закончилось, но сознание к Рейнгардту пока что не возвращалось. Он дышал самостоятельно, реагировал на боль, но не более того. На вторые сутки состояние начало меняться. Рейнгардт открыл здоровый глаз и некоторое время лежал неподвижно, глядя в высокий белёный потолок с лепным карнизом. Пахло больницей, откуда-то тянуло печёным хлебом. За стенами госпиталя посвистывал маневровый паровоз.

— Какое сегодня число?

— Восьмое ноября, герр оберст-лейтенант! — торопливо отозвались сбоку. — Вы очнулись. Слава богу. Я сейчас позову доктора…

— Где я?

— В Харькове, герр оберст-лейтенант. В госпитале. Вас прооперировали.

Рейнгардт несколько секунд молчал.

— Сталинград?

— Что, герр оберст-лейтенант?

— Сталинград взяли?

Собеседник замялся.

— Нет. Бои продолжаются. Наши вышли к Волге в нескольких местах, но русские всё ещё держат позиции в городе. Особенно у заводов и в центре. Говорят, снова готовится штурм.

Рейнгардт медленно повернул к нему голову.

— Значит, не взяли.

— Пока нет, герр оберст-лейтенант.

Рейнгардт разглядел своего собеседника. На стуле у стены сидел молоденький ефрейтор с рукой в шине, и лицо его он вспомнил. Ефрейтор. Тот самый, из транспортного самолёта.

— Ефрейтор Дитрих, герр оберст-лейтенант! — Парень вскочил и вытянулся, придерживая шину. — Мы с вами вместе летели. Я лежу этажом ниже. Доктор разрешил посидеть у вас. Подумал, вдруг что-то понадобится, когда вы очнётесь. Вы в самолете тогда… вы помогли мне побороть страх.

Пришёл Функ. Осмотрел, посветил в зрачок, посчитал пульс, задал несколько коротких вопросов, и на каждый Рейнгардт ответил коротко и точно. Потом доктор сел на табурет у койки.

— Теперь о главном, оберст-лейтенант. Вы тяжело ранены, но вы очень живучи. Есть в вас какая-то внутренняя сила. Состояние ваше стабильно, и теперь я могу заключить, что операция прошла успешно. Ну… если не считать, что теперь вам предстоит жить с увечьем, без правого глаза.

Рейнгардт помолчал. Лицо его, наполовину скрытое повязкой, не изменилось.

— Зеркало, — сказал он.

Дитрих метнулся к стене и принёс зеркало в старой рамке. Рейнгардт взял его и долго смотрел на отражение. Через две или три минуты вернул зеркало ефрейтору и потянулся к стакану с водой на тумбочке.

Пальцы схватили лишь воздух в пяти сантиметрах от стекла.

Рейнгардт поглядел на свою руку. Примерился заново, медленнее, и со второго раза пальцы легли на стекло.

— Стереоскопического зрения у вас больше нет, — сказал Функ, наблюдавший за этим молча. — Первое время особенно трудно будет вблизи. Брать предметы, наливать воду, ступени на лестнице. Потом мозг приспособится.

— Сколько времени?

— Недели. У кого и месяцы.

— У меня будут дни, — сказал Рейнгардт и поставил стакан на тумбочку, на этот раз без промаха. — Мне нужно обратно…

— Оберст-лейтенант. Я обязан сказать вам это сразу, чтобы вы не строили лишних планов. Вы кадровый стрелок, я читал ваши бумаги. Так вот. К прежней фронтовой службе вы не годны.

— Я смогу стрелять и с одним глазом.

— И дело не только в глазе. Вы перенесли тяжёлую черепно-мозговую травму, и какие последствия останутся через месяц, через год, сейчас никто не в силах спрогнозировать. Решать будет врачебная комиссия. Вас могут комиссовать. Но если вы изъявите желание служить дальше… возможно, гораздо позже, вас признают ограниченно годным и направят на штабную, тыловую или учебную службу.

Несколько секунд Рейнгардт молчал. Потом отбросил одеяло и спустил ноги с кровати.

— Что вы делаете? — спросил Функ. — Вам нельзя, я запрещаю.

Рейнгардт ничего не ответил. Упёрся рукой в край койки и поднялся.

Почти сразу всё вокруг будто потемнело, в ушах зашумело. Он сделал один шаг, но колено подломилось, и пришлось обеими руками схватиться за спинку кровати. Рейнгардт замер, пережидая приступ слабости. Через несколько секунд зрение прояснилось.

Он выпрямился и попробовал сделать ещё один шаг.

— Герр оберст-лейтенант! — Дитрих кинулся к нему, подхватил под локоть.

— Прошу вас, вам нельзя! — сказал Функ.

— Мне нужно в Сталинград. — Рейнгардт отвёл руку помощника. — Я не закончил там работу. Где моя форма?

— Забудьте… — Функ встал у него на пути. — Вы ляжете в постель. Немедленно.

— Отойдите, доктор.

— Нет. Послушайте…

Договорить ему не дали. Рейнгардт схватил Функа за ворот халата и рванул к себе. Другой рукой задел перевязочный столик. Инструменты посыпались на пол, а оказавшиеся у самого края ножницы он успел перехватить.

Дитрих в один миг среагировал и повис на руке с инструментом. В коридоре уже загрохотали шаги — на шум бежали санитар и дежурный солдат.

Рейнгардт смотрел на Функа в упор. Взгляд был неподвижным и без всяких эмоций.

— Матильда, — негромко сказал Функ.

Рейнгардт моргнул.

— Что?

— Так звали медицинскую сестру… Вы уже убили одного человека в госпитале, оберст-лейтенант. Хотите убить еще?

Рейнгардт нахмурился.

— Я никого не убивал.

— К сожалению, убили. В Гумраке, когда пришли в себя после ранения. Медицинскую сестру. Задушили собственными руками.

Рейнгардт опустил взгляд на ножницы, зажатые в побелевшем кулаке.

— Я… этого не помню.

— Это объяснимо… Тогда вы тоже не понимали, что делаете. После такой травмы это возможно. Только это вас пока спасает от уголовного преследования. Если комиссия признает, что вы были невменяемы… Но если вы наделаете еще глупостей сейчас, вам ничего не поможет.

Несколько секунд Рейнгардт ещё держал ножницы — так же крепко, будто готов был всадить их в любого, кто мешал ему теперь же перенестись на передовые рубежи. Потом пальцы медленно разжались, и металл звякнул об пол.

Он попытался выпрямиться, но силы кончились. Руки задрожали, ноги перестали держать, и Дитрих вместе с врачом едва смогли подхватить его и уложить обратно на кровать. На этот раз Генрих Рейнгардт не сопротивлялся.