В доме Потапова мы и вправду пробыли недолго — приказом сверху нашу снайперскую группу отправили в очередной рейд. Соседям требовалась помощь, и нам с Алиёй и Гришкой предстояло оказать огневую поддержку тамошнему комбату. Саяна при этом оставили в доме Потапова. Нашему взводу тоже нужен был свой стрелок, без снайпера в доме уже и не мыслили продержаться. А хакас вдобавок успел освоить хорошенько противотанковое ружьё. И теперь, помимо снайпера, был еще и бронебойщиком. Хотя ружье это он использовал больше для снайперских нужд, пробивая брустверы и снимая живую силу противника за укреплениями.

Той же ночью мы выдвинулись на северную окраину, держась тыловых рубежей, которые по локализации не особо-то отличались от рубежей боевого соприкосновения, потому что город лежал вдоль Волги лентой, и лента эта не вся была наша, а местами ещё и сжата до сотен шагов. В центре, у главной переправы, держались гвардейцы Родимцева, они еще с сентября вцепились в волжский берег. Севернее за склоны Мамаева кургана цеплялась дивизия Батюка. За высоту эту бились и день и ночь, ведь с неё просматривались и город, и река.

А на стыке, между кварталами Родимцева и батюковскими склонами, землю рассекали глубокие овраги и более пологие балки, часто покрытые дерном.

Для наших такой рельеф служил дорогами. По дну, укрытому от прицельного огня, ночами транспортировали от переправы боеприпасы, провиант, медикаменты, почту и, конечно, пополнение — в общем, всё то, чем живёт передовая. Эти тропы снабжали стык двух дивизий, и за овражные устья дрались отчаянно, как за иной завод.

Вот на этом стыке и стряслась беда. Накануне немцы ночной атакой взяли береговую насосную станцию у устья Крутого оврага и закрепились на его северном склоне. Оттуда они простреливали весь проход, по которому снабжались два наших батальона. Подъезда для машин там не было отродясь, всё таскали на спинах, под прикрытием овражных склонов. Теперь немец перерезал и эту дорогу. Со вчерашнего дня соседям не могли донести горячую пищу, патроны там стали считать поштучно. И вот эту-то станцию приказали отбить любой ценой.

К командному пункту соседей мы добрались ночью, и до рассвета оставалось всего пара часов.

Местный комбат встретил нас с перевязанной рукой и рассечённой щекой. Сам про то и другое сказал с усмешкой. Подарок, мол, недавней атаки. Видать, не усидел на КП, когда личный состав залег, и поднимал людей сам.

Я поглядел на его перебинтованную руку и подумал, что хороший он командир, но скоро такое начнут искоренять.

Новый Боевой устав пехоты вот-вот выйдет. Буквально через несколько дней, девятого ноября, его введут приказом наркома обороны. Там отдельной строкой пропишут беречь командира, ведь вместе с командиром погибнет и всё управление боем. Командиру будет положено управлять боем с места, откуда этот бой виден. А подниматься первым в атаку перестанет быть его идейной, первоочередной обязанностью.

Правильно всё.

Хороший командир нужен живым. Он знает людей и задачу, знает, куда послать резерв, когда, в случае чего, остановить атаку и когда поднять её снова.

Только Сталинград жил по своим законам.

Здесь не было тех просторов, где батальоны двигались бы по полям, а командиры руководили бы боем с наблюдательного пункта. Сталинград был другим. За один переулок или дом могли драться днями. За одну улицу людей гибло столько, сколько в другом месте за несколько боев. Здесь часто атака начиналась с короткого выкрика: «За мной»!

Тот кто поднялся первым, давал смелости и остальным, за ним поднимались другие.

Сталинград плохо укладывался в стандартные тактические схемы. Слишком много здесь решали не просто расчёт и огневая мощь, но и выдержка людей, их способность держаться где, казалось, стоять уже невозможно. Поэтому многие командиры здесь всё ещё оказывались впереди своих бойцов. Не потому, что не понимали цену своей жизни, не дорожили ею не столько даже ради себя самого, а для службы. Очень даже понимали и дорожили. Они каждый день видели, как дорого обходится одна ошибка. Но на грани бывало и так, что люди поднимались только тогда, когда видели впереди своего командира, его расправленные плечи и решительный жест. Его личный пример.

Комбат теперь подробно объяснил нам боевую обстановку, показал на карте дислокацию своих и чужих, а после велел проводить нас на южный склон. Там, среди бревенчатых развалин, я нашел подходящее место для наблюдательного пункта. Устроился у пролома и принялся разглядывать насосную станцию, насколько позволял предрассветный свет.

Стояла она внизу, на береговой террасе, под самым склоном. От здания осталась хорошо помолоченная кирпичная коробка без крыши, рядом громоздились обломки стен и вывороченные бетонные плиты перекрытия. Конструкция паршивая — под такими обломками может укрыться целая рота. В большинстве жилых строений города использовались деревянные перекрытия, те выгорали и разрушались быстро. А тут были обвалившиеся плиты, и легли они неровным нагромождением, так что кругом чернели щели. Сколько человек там затаилось, было не понять. Кое-где я видел только узкую полоску темноты между кирпичом и бетоном.

* * *

Брать насосную поручили одной роте, слишком большим составом здесь не развернешься. Остальные подразделения батальона держали свои участки. А моей снайперской группе предстояло поддержать штурм огнём.

И вот началось. Перешли в наступление, лишь занялся рассвет. Бойцы выбрались из укрытий и двинулись к станции, но пройти успели с полсотни шагов. Из-под плит ударили несколько автоматов, один навстречу роте, другой сбоку. Следом застрекотало из полуподвала станции, и наши бойцы залегли между камнями. Задние ещё подтягивались и не видели, что стряслось впереди, а им уже кричали прижиматься к земле.

Пулемёт бил через низкий проём в основании стены. Немцы устроили огневую точку так, что наружу выходила только узкая щель, а сам расчёт сидел глубоко за кирпичной толщей. С моего склона я не видел ни стрелка, ни даже самого пулемёта. Только вспышки в утренних сумерках да редкое движение за каменной кромкой.

Сделал пару выстрелов. Все без толку: пули уходили в кирпич и бетон, не доставая тех, кто сидел внутри.

С автоматчиками получалось немногим лучше. Их лёжки сверху закрывали бетонные плиты, а сбоку — остатки стен. Они били из глубины, не подставляя голов. Разве что иногда в узкой щели мелькал ствол.

Я снова и снова осматривал развалины, запоминал вспышки, искал хоть какую-то ошибку со стороны немцев.

Атака захлебнулась, но, когда совсем стало светло, по станции начали работать миномётчики. Несколько мин легли возле развалин, взметнули пыль, выбили куски кирпича и на короткое время заставили немцев замолчать. Однако стоило дыму рассеяться, как из-под плит снова ударили автоматы, а затем ожил и пулемёт.

— Вот гады! — плюнул Гришка, он лежал недалеко от меня. — Окопались, хрен достанешь!

— Сизов, Еремин! — вызвал двоих опытных бойцов комбат. — Бутылками их достать сможете? Вот только на расстояние броска нужно подползти.

— Сделаем, — отозвались бойцы.

Еремин передал товарищу недокуренную самокрутку и стал поправлять брезентовую сумку. Внутри нее глухо стукнуло стекло.

— Докури, — сказал он. — А мне пора…

— Ты бутылки-то побереги, ворона, — проворчал ему подошедший напарник Сизов и сам подтянул товарищу лямку, чтобы сумка не болталась.

У каждого из них было по три бутылки с самовоспламеняющейся смесью, такая загоралась от контакта с воздухом. Комбат рассчитывал, что с огнём немцам под плитами станет не до стрельбы, и рота получит возможность подняться. Но сначала этим двоим требовалось туда добраться, а за подходами следили автоматчики.

Бойцы поползли по левому краю, перебираясь от одного обломка к другому, пережидая выстрелы за камнями и обломками. И вот, когда были на очередном открытом месте, из левой щели снова ударил автомат.

Сизов дёрнулся, ткнулся лицом в землю возле обломка кирпича и больше не поднялся. Я, не двигаясь с лёжки, сжал кулак.

— Вот сволочи… — тихо выдохнул Гришка. — Сняли одного. Как же их оттуда выкурить?

Ответа у меня не было.

Немцы били из глубины щелей и не высовывались. Каждый раз мельком углядеть можно было только ствол автомата да короткую вспышку. Подступы к станции держали крепко: любой открытый участок ими простреливался, а сами оставались за бетоном и кирпичом и под таким углом, что наши пули уходили в край кладки. А если попробовать уйти подальше, чтобы сменить угол, то немцев от наших снайперских прицелов перекрывал сам рельеф.

Еремин оглянулся на павшего товарища, задержался на мгновение, будто хотел к нему вернуться, но потом пополз дальше.

Я держал ту щель в прицеле, но человека за ней так и не разглядел. Нужен другой угол. Значит, надо было подходить ближе.

На склоне никто не высовывался. Бойцы ждали, когда хоть на секунду ослабнет немецкий огонь.

Из-за развалин донёсся голос комбата:

— Что замерли⁈ Прижать их огнем! Отвлекающий огонь!

С нашей стороны сразу ударили пулемёты и несколько винтовок. Немцы ответили очередями, и на этот короткий миг у Еремина появился шанс продвинуться ещё дальше.

Он добрался до груды кирпича, тут же, выхватив бутылку, приподнялся на колене. Полсекунды — и он уже занёс руку, когда из дальней щели под станцией ударил ещё один автомат. До этого стрелок не выдавал себя, и я насчитывал на позиции только четыре такие точки. Теперь обнаружилась пятая, и предупредить Еремина никто не смог.

Бутылку разбило у него в руке. Горящая смесь плеснула на рукав и грудь, и одежда вспыхнула. Я невольно подался к прицелу, будто это могло что-то изменить. Еремин поднялся. Сбивать пламя он не стал. Сорвал с плеча автомат и двинулся к плитам, стреляя на ходу, и что-то хрипло, остервенело кричал, только слов за пальбой я не разобрал. Сумка с бутылками сползла с плеча. Они не разбились, остались возле завала.

До плит он почти дошёл, будто и не обращая внимания на выстрелы. Очередь сбила бойца в нескольких метрах от немецкого укрепления. И больше Еремин не поднялся. Я стиснул зубы и ещё несколько секунд смотрел туда. Гришка молчал. Алия, покинув свою позицию, неслышно подошла ко мне и проговорила:

— Я попробую вперед… Так их не достанем.

— Нет, — замотал я головой. — В атаку не пущу.

А сам задумался… крепко задумался.

Бой продолжался. Пулемёт бил по нашим бойцам, рассыпавшимся на подступах, не давая им подняться, и кто-то снова звал санитара. Не тратя больше времени, я покинул свою позицию, она все равно была бесполезна. Нашел комбата.

— Товарищ капитан, я попробую подойти ближе…

— Ну? Ты видел, что с теми двумя? — хмуро потер он рассеченную щеку.

— Другого выхода нет.

— Вот только что я потом скажу командованию? Что снайперов, которых мне отправили в помощь, не уберег?

— Умирать мы не собираемся… Есть у меня одна мыслишка.

Он помолчал, выслушал меня и снова провёл ладонью по закопченной щеке. Я объяснил, что Валиева и Демидов останутся на склоне, а сам я попробую подобраться ниже по рельефу и встать на нужный угол прицеливания. Роту попросил пока не поднимать в атаку, как только можно будет двигаться, подам знак. Капитан ещё раз посмотрел на меня и, наконец, кивнул.

— Добро, сержант. Действуйте.

Перед выходом я сперва добрался до своих. Гришка придержал меня за рукав и показал на гряду у станции.

— Там ещё один есть, Алексей. Вон за тем обломком показывается.

— Приглядывай за ним. И отвлекающий огонь обеспечьте, когда нужно будет. Алия, ты смотри за мной и командуй Григорию.

— А когда командовать? — спросила она.

— Сам не знаю… но ты поймешь… я уверен. Есть у тебя что-то, чего у бойцов-мужчин нет.

И я пополз. Пробираться пришлось крайне медленно. Лежал, прислушивался к стрельбе и понемногу продвигался между воронками. На склоне изредка хлопали винтовки наших бойцов, немцы отвечали в их сторону. Пока меня, похоже, не замечали.

Когда я снова разглядел левую щель, до неё оставалось около восьмидесяти шагов. Отсюда она выглядела уже иначе: за стволом автомата удалось различить часть лица и плечо. Прежде их закрывал изгиб подъема.

Отлично! Вот ты где, гад!

Немец продолжал стрелять, и я дождался, когда он откроется чуть больше, и выстрелил под его же очередь, чтобы мой одиночный выстрел утонул в трескотне. Ствол немецкого автомата дёрнулся вверх и застыл.

Минус один.

Я остался лежать, наблюдая за соседним укрытием. Второй автоматчик ещё стрелял, не заметив, что произошло рядом. Он лежал за плитой. А мне с этой позиции уходить без результата всё равно было некуда.

Прицелился. Вдох, плавный выдох и…

Выстрел!

И второй автоматчик ткнулся в землю мордой. Больше из этой щели не стреляли.

С третьим автоматчиком всё оказалось сложнее. Тот, что убил Еремина, после нескольких очередей исчез за кладкой. Видимо, понял, почему вдруг его товарищи один за другим замолчали, и теперь не спешил показываться. Ушел глубже за кладку и выжидал.

Я продолжал наблюдать за его укрытием. Там же, среди обломков, виднелась сумка Еремина. Из-под клапана торчало тёмное стекло бутылки. Целая, иначе бы загорелась. Я посмотрел на щель немца, потом снова на бутылку.

Расстояние было небольшим. Если получится, огонь заставит его хотя бы на мгновение показаться из укрытия.

Прицелился… и… Выстрел!

Стекло лопнуло, смесь разлилась по камням и вспыхнула. Пламя поднялось прямо перед немецким укрытием, дым потянулся по земле. До самого автоматчика огонь не доставал, но сидеть спокойно по соседству с огнем обычно всё-таки очень трудно.

Немец дёрнулся, чуть высунулся, пытаясь понять, что происходит.

Этого мгновения мне хватило.

Бах!

Голова и плечо исчезли за обломками. Нет, он не просто спрятался — я точно видел, как разнес его переносицу пулей.

Немецкий пулемёт продолжал работать, там солдат еще не знал, что совсем рядом снайпер. Пока стреляли автоматы, подобраться к станции было нельзя, но теперь основные щели-амбразуры молчали. Я осмотрел террасу и заметил воронку. С прежнего места её почти не было видно, а отсюда стало ясно, что она лежит напротив полуподвала, откуда строчит пулемет. Сам полуподвал оттуда тоже открывался иначе, выступ склона больше не заслонял бы его.

И я пополз к воронке.

Бой тем временем продолжался. Наша рота пока не поднималась, но бойцы держали немцев огнём, не давая им спокойно высунуться из укрытий. В общей трескотне автоматов и пулемётов я несколько раз уловил знакомый сухой хлопок — похоже, работала Гришкина СВТ.

До воронки добираться пришлось долго. После каждого перемещения на несколько метров нужно было замирать, слушать и ждать, не заметили ли меня. Пулемётные очереди по-прежнему уходили в сторону роты, но я всё равно чувствовал напряжение: одна ошибка — и следующая очередь моя.

Наконец, я дополз до воронки, устроился за краем и осторожно подтянул винтовку. Снова посмотрел в прицел.

Внутри норы было темно. Когда пулемёт открывал огонь, вспышки на мгновение освещали пространство вокруг, и я начал различать движение.

Там было двое. Один вел огонь, второй, находясь рядом, помогал с лентой и следил за обстановкой.

Я несколько секунд наблюдал за ними, пока не усвоил наверняка, где находится каждый из этих двоих. Торопиться было нельзя. Один выстрел — и они сразу поймут, откуда их увидели. После этого второй уже не даст мне такого шанса.

На очередной паузе пулемётчик подался в сторону. Теперь его лицо оказалось ближе к свету, проникавшему через продух, и я выстрелил. Немец упал за оружием. Тут же к нему метнулся второй, и это была его роковая ошибка.

В тот же миг я выстрелил снова. Пуля ударила его в ухо. Точно я не видел, но выходило так. И по тому, как он упал бесчувственным кулем, стало ясно, что пробита голова, смерть наступила мгновенно. Пулемёт навсегда замолчал, но я не отнимал щёку от приклада. Оставалось ещё два автоматчика.

Их мне не видно… Бьют откуда-то с фланга.

Как достать?

Но тут сработали мои снайперы. Кто выстрелил, Гришка или Алия, я не понял. Фланговые автоматчики включились в бой, так как погибли фронтальные. Их с наших укреплений было прекрасно видно. Не прошло и минуты, как автоматы стихли. Я точно знал, что их сняли мои воспитанники.

И больше не стал ждать. Осторожно приподнялся из воронки и коротко махнул ушанкой в сторону своих.

Увидел комбат?

Да, увидел… Через несколько секунд от наших позиций донеслось протяжное «ура». Цепь поднялась и пошла вперёд. Бойцы перебегали от одного укрытия к другому, сокращая расстояние до станции.

Я снова лёг за винтовку и продолжил наблюдать за немецкими позициями. В развалинах ещё оставались солдаты. Они стреляли из-за плит и обломков, пытались задержать наших, но прежнего плотного огня уже не было. Главного преимущества, пулемёта и автоматных точек, они лишились.

Пока рота двигалась вперёд, я снял ещё несколько немцев, которые на мгновение высунулись из-за укрытий. Долго они уже не могли держать оборону. Наши добрались до плит, несколько бойцов перескочили через обломки и скрылись внутри кирпичной коробки станции.

Стрельба стала редеть. Потом изнутри донеслись короткие очереди, крики, ругань и шум близкого боя. Через несколько минут и это стихло.

* * *

Насосную и устье оврага мы отвоевали. Рота закреплялась среди развалин, ребята подтаскивали ящики с боеприпасами, споро обживая отбитые укрепления. Одного немца взяли живым. Всего одного. В пылу боя и в рукопашной наши бойцы пленных не брали, всех ликвидировали, а этот как-то выжил. Его вывели из полуподвала с поднятыми руками и испуганными, вытаращенными глазами, и, как был серый от пыли, повели к командному пункту.

Сизова и тяжело обгоревшего Еремина санитары перенесли к стене станции и положили рядом с другими погибшими. Комбат подошёл к ним, снял шапку и несколько секунд молча стоял, глядя на тела.

А больше времени и не было. Снова надев шапку, он обошёл развалины, осмотрел переднюю стену и заглянул под плиты. Присел возле бывшей огневой точки пулемёта, посмотрел внутрь, потрогал рукой край кирпичной кладки. Потом поднялся и подошёл ко мне.

В руках у него была самокрутка. Он прикурил, затянулся и некоторое время смотрел на станцию.

— Все огневые точки подавил, — сказал он, наконец. — Одной винтовкой.

— Не одной, товарищ капитан. — Я пожал плечами. — Ефрейтор Валиева и ефрейтор Демидов помогли. Без них бы не вышло.

Капитан кивнул.

— Хорошие у тебя стрелки.

Он снова посмотрел туда, где лежали погибшие.

— Спасибо, сержант. От всего батальона спасибо. Командованию вашему отпишу. И про ребят тоже.

Его уже звали к телефону.

— Поешьте перед дорогой, — сказал он напоследок. — После такого лишний раз силы восполнить не помешает.

Капитан пожал мне руку и ушёл к новому командному пункту. Там связисты уже тянули провода и восстанавливали связь.

Алия молча протянула мне флягу. Я сделал несколько жадных глотков и только тогда понял, насколько пересохло во рту.

Мы посмотрели на Гришку.

Он стоял возле погибших без шапки и смотрел на Еремина, накрытого плащ-палаткой. Когда я подошёл, он тихо сказал:

— Он же горел… А всё равно шёл.

— Знаю, Гриш.

Демидов смотрел на землю.

— Он бы дошёл.

Я положил руку ему на плечо.

— Мы взяли станцию. Еремин сделал своё дело.

Гришка кивнул.