Следующие два дня мне отвели на восстановление.

Потапов освободил меня на двое суток от всякой службы, кроме тревоги в случае нападения врага. Сказал, отсыпайся, отъедайся и набирайся сил. А на кухню передал отдельно: кормить от пуза, порций не жалеть и, если будет мясо, класть побольше.

Порядок такой у нас был заведён еще раньше — вернувшихся из тяжёлого рейда Потапов день-другой старался вовсе не трогать: давал отоспаться, если не было перебоев с питанием, то и отъесться, да и просто прийти в себя. Понимал, что там, на той стороне, эти же люди скоро снова будут работать на пределе, спать по два-три часа за ночь, а иной раз и вовсе не сомкнут глаз сутками. Так что после возвращения требовать от них ещё и ходить в караул — только людей зря злобить. «Дома» им прежде всего полагалось выспаться, и за этот порядок наши бойцы Потапову были благодарны. А Прохоров, встав на его место, порядок этот хоть и не сразу, а всё-таки перенял, и наши все реже называли его Зеленкой.

Ну а ко мне бывший комсорг после всего случившегося и вовсе проникся уважением. Может, что-то у него, наконец, щёлкнуло, а может, сказался приказ, по которому меня вместе со всей снайперской группой передали в оперативное подчинение разведывательного отдела штаба армии.

При этом из своего подразделения нас никто не изымал. По строевой части моим непосредственным командиром оставался Прохоров, выше него — ротный Потапов. А вот боевые задачи теперь могли ставить уже из разведотдела штаба армии. Получалось подчинение в двух разных линиях: числились мы по-прежнему в своем подразделении, а на специальные задания уходили по линии армейской разведки.

Вот так и вышло, что из обычной ротной текучки нас после этого почти что вывели. В караулы, хозяйственные наряды и прочую службу без крайней нужды не ставили. Снайперов берегли не зря — понимали, что у них своя работа. Человека, который увидит цель там, где другой её и не различит, глупо ставить на дело, с которым справится любой обученный стрелок. Тем более теперь, когда нас могли поднять в любой момент и отправить на очередное задание.

Потапов теперь разместил меня на время отдыха вовсе по-царски, договорившись с комполка. У полковых разведчиков имелась землянка под кручей правого берега, в тыловой части наших позиций, а сами хозяева как раз ушли в поиск, так что жильё временно пустовало. Туда меня и определили. В доме Потапова, рассудили в роте, какой отдых: обстрелы, крики, теснота, народ снуёт туда-сюда. А здесь относительная тишина, нары, печурка и возможность хотя бы несколько часов никого не слышать.

И организм мой, почуяв передышку и отсутствие опасности, как-то разом размяк. Всё это время тело жило как туго сжатая пружина: держалось на одном напряжении, мирилось с отсутствием нормального сна и еды. А теперь пружину отпустили, и меня начало клонить в сон независимо от времени суток. Стоило только присесть, как глаза сами слипались, а в голове делалось пусто и тяжело. Мозг будто сам сигнализировал, не спрося меня — пора запасаться энергией впрок и восстанавливать силы.

Но отсыпаться я всё равно пока не пошёл. Сперва у меня были дела.

Первым делом отправился в баню при полковом тылу и отвёл там душу так, что едва кожу с себя не стер мочалкой из лыка. После всех этих дней в пыли, копоти и вонючих, пропахших трупами подвалах горячая вода и пар казались подарком и обновлением одновременно. А после бани меня ждало ещё одно чудо чудное — новое обмундирование.

Старая форма после постоянных вылазок и карабканья по развалинам пришла в такое состояние, что на неё уже без жалости не взглянуть было. Потапов, увидев это рванье, распорядился поскорее выдать мне замену. Ротный старшина как раз собирался на вещевой склад получать имущество и взял меня с собой, чтобы не гадать потом с размером.

А уж там насобирали мне целое приданое. Для начала подобрали новую гимнастёрку с шароварами, следом положили две пары белья и байковые портянки. А раз зима уже подбиралась к Волге, добавили и тёплое: ватную телогрейку, такие же шаровары, рукавицы с отдельным указательным пальцем — для стрелка самое то — и шапку-ушанку образца сорокового года. После истертой, просоленной и прокопчённой рубахи всё это казалось почти богатством.

В довесок старшина сунул мне кусок мыла. И не серого хозяйственного, каким обычно приходилось оттираться, а земляничного. Где оно завалялось и каким чудом добралось до передовой, спрашивать я не стал. Пахло от него травами, и такому запаху я обрадовался едва ли не больше, чем новой гимнастёрке.

Сапоги тоже предложили — кирзовые, новёхонькие, муха не садилась, но тут я отказался. Мои трофейные немецкие давно уже сели по ноге, кожа была мягкая и крепкая, подошвы ещё держались.

И даже не в мозолях дело было. Кирзачи для снайпера — шумноватая обувка. А трофейные, если раньше времени не измочалю в развалинах, ещё не одну сотню вёрст выдержат.

А сверх всего мне удалось получить штатный маскировочный костюм «Амёба» осенней расцветки: по фону цвета хаки шли крупные буро-коричневые пятна. Среди пожухлой травы, голой земли, кирпичной пыли и сталинградских развалин такая расцветка была куда полезнее однотонного ватника. Костюм был лёгкий, просторный, имел запас по ширине, так как надевался поверх обычного обмундирования, а самое главное — хорошо разбивал очертания фигуры.

Однако кое-что требовалось и подогнать, довести до ума. С ушанкой, например, я решил немного помудрить и отправился в прачечную при полковом тыле. Там девчонки не только стирали, но заодно чинили и штопали всё, что ещё можно было вернуть в строй. Обмундирование, окончательно расползавшееся после стирок, тоже не выбрасывали: с двух-трёх негодных гимнастёрок набирали материи, чтобы спасти четвёртую. Вот из таких списанных лоскутов я и попросил соорудить мне чехол на ушанку. Идея была в том, чтобы дополнить маскировку. Заменить штатный капюшон маскировочного костюма на накидку для головы.

Сначала девчонки над моей затеей похихикали, а потом сами разошлись и сделали на совесть. Получилась лохматая накидка, закрывавшая шапку, затылок и верх плеч. К ней нашили короткие неровные полоски мешковины, выцветшего сукна и старого брезента. Они торчали и свисали в разные стороны, так что если надеть, то никто уже не разглядит контур головы и шеи — а ведь это первое, за что цепляется человеческий глаз. Несколько полос спускались по бокам лица, прикрывая щёки и виски, но середину я велел оставить свободной: перед глазами у снайпера должен быть чистый прицел, так что возле окуляра никакая тряпка болтаться не будет.

Получился серо-бурый, невзрачный и с виду совершенно дурацкий капюшон, зато среди битого кирпича, земли, копоти и старой штукатурки такой должен был отлично скрывать голову и плечи.

Теперь, отмытый, переодетый и наконец приведённый в человеческий вид, я мог со спокойной совестью завалиться на нары и проспать хоть до следующего дня.

Только прежде мне очень хотелось увидеть одного человека.

* * *

На набрякших после бани усталостью ногах я прошел вдоль берега, туда, где был береговой госпиталь.

Сразу его нашел, хотя раньше он стоял в палатках, а теперь медики основательно зарылись в берег: для них вырубили и выкопали в склоне несколько блиндажей, один возле другого. Входы темнели у подножия обрыва, будто норы. Я заглянул в один, потом в другой, в третьем остановил очередную санитарку. Спрашивал везде одно и то же: где санинструктор Ласточкина, где Нюра? Мне в ответ только пожимали плечами, и после каждого такого ответа внутри становилось всё неспокойнее.

— А зачем вам Нюра, товарищ сержант?

У очередного блиндажа стоял молодой сержант. Чисто выбритый, аккуратный, со свежим подворотничком — на человека, который сутками ползает по передовой, не похож. То ли из хозяйственников, то ли из комендантской команды, сразу не разберёшь. И держался уверенно, словно всех знал и сам был тут не последний человек.

Объяснять ему свои дела я не собирался и коротко бросил:

— Одноклассницу повидать хотел. А ты её знаешь?

— Бок о бок работаем, — ответил он, и прозвучало это отчего-то с лёгким вызовом.

И взгляд изучающий на мне задержал. Стоит, щурится тыловой.

— И где сейчас Нюра? — тоже прищурился я.

При имени Нюры лицо у него чуть изменилось. Совсем немного, но я заметил.

— Нет её сейчас, — пробурчал тот. — Вчера вечером тяжёлых на левый берег отправляли, а без медика такую партию не пустишь. Нюра сама вызвалась сопровождать. Ушла с ними на пароме.

— И до сих пор не вернулась?

— Там оно по-разному выходит. Раненых сдаст, дождётся обратного рейса и вернётся. Если переправа не встанет и немцы не прижмут, может, сегодня ночью прибудет.

Он на минуту замолчал, глядя куда-то мимо меня, в сторону Волги. И на лице появилась неподдельная тревога.

— Вчера ведь тоже сама вызвалась, — добавил сержант уже тише. — Перед тем рейсом баржу накрыло, у нас на глазах. Казалось бы, хоть денёк после такого посиди спокойно. Так нет, утром опять первая из строя вышла… А, ладно. — Он спохватился и хмыкнул. — Разболтался я чего-то. Ты сам-то из какого взвода и чего здесь ходишь?

— На отдыхе, — ответил я.

Расшаркиваться перед любопытным сержантом не хотелось.

Он уже открыл рот, собираясь что-то спросить ещё, но взгляд его опустился на мою грудь, и вопрос так и остался невысказанным. Сегодня было тепло, и ватник я носил нараспашку, не совсем по форме, так что на новой гимнастёрке были видны орден Красного Знамени и медаль «За боевые заслуги», а справа — нагрудный знак «Снайпер». Сам я всё это богатство напоказ выставлять не собирался, но Потапов настоял. Пока отдыхаешь, сказал, носи как положено. Пусть люди видят и знают.

Сержант ещё раз посмотрел на орден, потом снова на меня — и заметно поскучнел. Я тоже продолжать знакомство не стал.

Перед уходом разыскал одну из санитарок, оказавшуюся разговорчивее остальных, и попросил передать Нюре, когда вернётся, что я её искал. Заодно объяснил, где меня найти: про землянку полковых разведчиков санитарки знали.

Обратно я шёл уже без прежней лёгкости. Нюра была где-то за Волгой, и когда вернётся — никто толком не знал. А мне скоро снова в дом Потапова, и, судя по всему, в штабе вот-вот придумают очередное задание. И тогда до следующей такой «передышки» мы можем вообще не увидеться. Когда ещё выпадут такие двое суток и выпадут ли…

Я добрался до землянки, скинул ватник, снял сапоги и, растянувшись на нарах, почти сразу провалился в сон.

Проспал остаток дня, весь вечер и добрую половину ночи. Организм, наконец, добирал всё то, чего я лишал его последние недели. Окон в землянке не было, под накатами в любое время суток стоял один и тот же полумрак, но, проснувшись, я почти сразу понял, что за стенами глубокая ночь. Наверху стало тише, от полога у входа тянуло холодом, а со стороны Волги доносился рокот моторов. С темнотой переправа оживала: катера, буксиры и паромы старались перебросить через реку весь тот груз, который днём было бы слишком хорошо видно немцам. Была задействована вся речная флотилия, вплоть до старинных колесных пароходиков на пару и весельных лодок. Последние много груза не вытянут, но зато они были самые бесшумные и незаметные.

Я зажег коптилку. Фронтовые коптилки делались из снарядных гильз со сплющенной горловиной. Керосин нынче ценился на вес золота, настоящую керосиновую лампу без нужды никто не жёг, вот и мастерили такие приспособления, хотя от них копоти и света было примерно пополам. В горловину гильзы вставляли фитиль из ветоши, внутрь плескали немного отработанного масла — и готово. Всё же свой огонёк.

Наблюдая за ним, я посидел немного — и снова сморило.

Проснулся от шороха, что донёсся от входа. Полог тихо отодвинулся, кто-то проскользнул внутрь, а моя рука сама потянулась к парабеллуму, спрятанному под нарами. Но тут вдруг я разглядел силуэт в желтом свете коптилки…

Я увидел Нюру.

Из-под шапки выбились медные косы, щёки покраснели от холода, а сама она смотрела на меня так, будто до последней секунды не была уверена, что действительно найдёт здесь.

— Алексей!

Сон? Нет… Только тогда я окончательно понял, что не сплю. Вскочил, провёл ладонью по лицу, стряхивая остатки сна.

— Нюра…

— А ты меня искал.

Она шагнула ближе, оглянулась на закрывшийся за ней полог и, убедившись, что в землянке больше никого нет, уже не стала сдерживаться. Подскочила, обняла меня и крепко прижалась. Поцеловала в щёку, замерла на мгновение совсем рядом, словно хотела решиться на большее, но всё-таки чуть отстранилась, будто опомнившись.

— Прости. Я просто… правда рада тебя видеть. Столько дней ни слуху ни духу, а ведь война — сам знаешь, что в голову лезет. Я уж чего только не передумала. А потом Таня рассказывала, что тебя опять куда-то отправили, что задание особое было… — Нюра нахмурилась. — И что ты из госпиталя сбежал, толком не долечившись.

— Долечился я, — усмехнулся я. — На ходу, так сказать… А ты-то меня как нашла?

— Сказали, приходил какой-то молодой сержант, спрашивал Ласточкину. Красивый, весь в наградах, ещё и снайпер. Потом девочки твой привет передали.

— Я, вроде, не упоминал, что снайпер.

— А знак у тебя на что? — Нюра кивнула на гимнастёрку. В свете свечи поблёскивал нагрудный знак «Снайпер». — Девчонки тебя успели со всех сторон разглядеть. У нас в медсанбате ничего не укроется от девичьих глаз. А тебя, Лёша, трудно не заметить.

Она снова придвинулась ближе, уткнулась носом мне в плечо, вдохнула.

— От тебя чем это так пахнет? Ягодой, что ли?

— Мылом. Земляничным. Представляешь, на складе выдали. Я уж и забыл, что мыло может пахнуть.

— Ценят тебя, значит.

— Тебя вот, похоже, не очень, — я нахмурился. — Зачем ты на переправу каждый раз сама вызываешься? Ты лучше меня знаешь, сколько лодок и барж до другого берега не доходит.

— Так война же. Кто-то должен…

— Но не всегда же ты…

— Почему? — Нюра осеклась, помолчала и уже совсем другим голосом добавила: — Да и чего мне себя особенно беречь?

Сказала — и будто сама испугалась собственных слов. Тряхнула головой, попыталась улыбнуться и посмотрела на меня с прежней хитринкой. Да не особо вышло.

— А вот, если ты попросишь не рисковать зря, может, и послушаюсь.

— Это с каких пор ты будешь мои приказы слушать?

— Приказы — нет. Попросить можешь. — Она чуть прищурилась. — Скажешь, например: «Нюрка, не лезь куда не просят, ты мне дорога». Скажешь так?

Я уже хотел отшутиться, но не получилось.

— Погоди. Ты что же, своей жизнью совсем не дорожишь… Ты же для меня…

Я оборвал себя.

— Ну, Лёша, — тихо сказала Нюра. — Договаривай.

Она всё ещё пыталась улыбаться, но улыбка не получилась. И тут я как наяву снова услышал слова того сержанта у медсанбата — про переправы, про её вечное «я сама», про привычку первой соваться туда, где опаснее всего. Выходило, что Нюра и вправду слишком легко ставила себя под удар, будто ей было всё равно, вернётся она или нет. Потому что…

От этой мысли стало не по себе. Я притянул её к себе и крепко обнял.

— Чего молчишь? — тихо спросила Нюра. — Дорога я тебе?

— Дура ты, Нюрка, — сказал я ей в волосы. — Конечно, дорога. Ещё как.

Она замерла у меня на груди, потом вдруг чуть отстранилась и подняла глаза, прищурилась.

— Как… одноклассница?

Вопрос прозвучал почти шутливо, но я видел, как она ждёт ответа.

— Нет, — сказал я. — Не только.

Несколько секунд Нюра молча смотрела на меня, словно проверяла, не ослышалась ли. Потом губы у неё дрогнули в улыбке, а глаза вдруг заблестели. Она торопливо провела ладонью по щеке, стирая выкатившуюся слезу, и сама рассмеялась своей растерянности.

Я тоже не знал, что сказать. Только стоял рядом и смотрел на неё — такую знакомую и совсем другую теперь.

Нюра первой нарушила неловкость. Подняла руку, коснулась холодными пальцами моей щеки, провела по скуле и задержалась у маленького шрама над бровью. Потом придвинулась ближе.

Я поцеловал её в висок, потом в щёку. Нюра только сильнее сжала пальцы у меня на плече и сама придвинулась ближе. Я продолжал целовать её, и она отвечала — сперва легонько, а потом всё увереннее, словно понемногу переставала бояться собственного счастья.

* * *

Позже мы лежали рядом, прижавшись друг к другу, усталые и счастливые. Говорить уже не хотелось. Всё важное и без того было понятно.

За толстыми стенами землянки шла война, где-то далеко бил пулемёт, со стороны Волги доносились глухие разрывы, временами с наката сыпалась на нас сухая земля. А здесь было тепло и тихо. Нюра устроила голову у меня на плече, её волосы щекотали щёку.

— Знаешь, Лёш, — сонно проговорила она, не поднимая головы, — я раньше думала, что на войне ко всему можно привыкнуть. И к смерти тоже. А теперь вот лежу рядом с тобой и понимаю: всё равно есть человек, за которого страшнее, чем за себя.

Я крепче обнял её и поцеловал в волосы.

Нюра повозилась немного, устраиваясь удобнее, потом затихла. Постепенно дыхание у неё стало ровным и спокойным.

Я лежал и слушал его вперемешку с далёкой канонадой. Завтра всё могло измениться — со мной, с ней, со всеми, кто держался на этом берегу. Потому особенно ясно чувствовалось одно: эта ночь у нас есть. Она наша. И сейчас этого было достаточно.