На второй день после нападения на дом Лангенау за Рудольфом пришли. Он стоял в карауле во внутреннем дворике. После налёта охрану усилили, и теперь карабин приказали держать не за плечом, а в руках, всегда готовым к стрельбе.

Во дворик вошли трое. У двоих были на груди бляхи полевой жандармерии на цепях. Третий шагал впереди в штатском — тёмное пальто, фетровая шляпа. Шагал энергично, не подстраиваясь под сопровождающих. Был в гражданском, но военную выправку пальто скрыть не могло.

Рудольф узнал его. Бледное лицо с красноватыми глазами, гладко выбритые виски под полями шляпы. Штольц, фельдполицайсекретарь из группы тайной полевой полиции при Шестой армии. Тот самый, что допрашивал его в госпитале Гумрака после смерти Крауса, Баварского Охотника, и задавал весьма каверзные вопросы.

Второго из троицы он тоже уже видел — этот обер-фельдфебель полевой жандармерии с двойным подбородком в госпитале только подпирал спиной дверь палаты и ничего не говорил. Тогда он был словно тенью Штольца, но на этот раз произнес:

— Рядовой Фогель! Пост сдать. Смена пришла.

Подошел солдат из комендантской команды и молча занял место у входа. Рудольф понял, что все плохо, очень плохо, но виду не подал, надел маску недоумения. За последние месяцы владеть «масками» он отлично научился. Так что теперь хоть и удивлённо, но послушно передал пост и не слишком ловко закинул карабин за спину.

— А мы ведь с вами уже знакомы, Фогель, — сказал Штольц, сунув руки в карманы.

— Так точно, господин Штольц. Госпиталь в Гумраке. Вы приходили ко мне после ранения.

— Вы тогда вышли сухим. — Штольц чуть наклонил голову, разглядывая собеседника. — Перед тем как приехать сюда, я ещё раз перечитал запись нашего разговора. Очень складная история получилась. И каска с пулевой отметиной русского снайпера, которую вы так удачно потеряли. И погибший унтер-офицер Краус, которому вы якобы не мешали сделать выстрел, а всего лишь дёрнулись от выстрела русского. И случайные раны на обоих плечах, якобы вы напоролись на что-то железное.

— Я не понимаю… Как же она может быть нескладной? Так всё и было.

— Теперь я вам не верю, — продолжил Штольц. — Сдайте оружие.

— Господин Штольц, я… я говорил правду.

— Я отправил запрос в Росток, в гимназию, где вы учились. — Штольц выдержал короткую паузу. — Проверяли вашего одноклассника, того самого, который, по вашим словам, перешёл на сторону Красной армии. Так вот, он пропал без вести ещё в сорок первом, под Гомелем. Никаких сведений о том, что после этого он появился на Восточном фронте, нет. И уж тем более нет никаких следов его пребывания в Сталинграде.

Штольц несколько секунд смотрел на Рудольфа, затем продолжил тем же спокойным и даже будничным голосом:

— Вы арестованы по подозрению в пособничестве противнику, Фогель. Материалы расследования будут переданы в военный суд. Как именно там квалифицируют ваши действия, я предсказывать не стану. Молитесь, чтобы вам оставили возможность искупить вину на фронте и отправили в пятисотый батальон. Если нет — вас ждёт расстрел…

— Я солдат, господин Штольц. — Рудольф выпрямился ещё сильнее. В голосе появилась обида — сдержанная и, главное, убедительная. — Я исполнял свой долг, как исполнял его всегда. Мне не в чем себя упрекнуть ни перед Германией, ни перед моими командирами. Пусть расследование разберётся.

Штольц подошёл ещё на шаг и едва заметно шевельнул пальцами. Жандармы разошлись по сторонам, так что теперь Рудольф стоял между ними. Стволы обоих МП-40 смотрели ему в грудь. Часовой у дверей дома вытянулся, и Рудольф перевёл взгляд на крыльцо.

Лангенау уже выходил из штаба. Он неспешно спустился по ступеням и остановился рядом со Штольцем.

— Фогель.

Рудольф повернулся к нему и вытянулся.

— Герр оберст…

Лангенау несколько секунд молча смотрел на него.

— Вы меня разочаровали, Фогель. Я вам верил. Ещё вчера подписал представление на производство вас в ефрейторы и на награждение Крестом военных заслуг второй степени. А сегодня вынужден присутствовать при вашем аресте.

— Герр оберст… Это ошибка…

Рудольф невольно подался вперёд. Стволы автоматов тут же качнулись вслед за ним, и он остановился.

— Оружие, Фогель, — произнёс Штольц. — Снимите карабин с плеча. Медленно. Держите только за ремень. Одно лишнее движение — и вас застрелят.

Рудольф не двинулся. Он сразу прикинул расстояние до жандармов и оберста и то, как все они стояли. Карабин сейчас бесполезен: пока снимешь его с плеча, приведёшь в положение для стрельбы и дошлёшь патрон, два МП-40 напротив успеют дать очередь.

Рудольф медленно поднял правую руку к плечу, взялся двумя пальцами за ремень и начал стягивать его вниз. Ремень шуршал по сукну шинели. Обер-фельдфебель чуть довернул МП-40. Штольц смотрел не мигая.

Карабин медленно сошёл с плеча. Рудольф, удерживая его за ремень, замер, будто испытывая терпение жандармов.

— Без глупостей, Фогель, — не выдержав, проговорил Штольц, в руке его, как у ловкого фокусника, неизвестно откуда появился пистолет. Ствол глядел Рудольфу в живот.

— Одно неловкое движение с вашей стороны, — всё так же спокойно продолжал полицейский, — и я выстрелю вам в живот. Это очень неприятно, а умирать будете долго.

Такого пистолета Рудольф прежде не видел. Небольшой, из светлого металла, с мелкой насечкой на затворе — оружие скрытого ношения. Возможно, личное.

Но сопротивляться Рудольф и не собирался. Он уже просчитал и понял, что шансов нет. Вот только хотелось почему-то не показать им страха. Потому он и позволил себе немного потянуть время, посмотреть, насколько крепки нервы его конвоиров. Судя по тому, как подобрались жандармы, пощекотать нервы получилось. Хотя и самому Рудольфу этот поступок показался странным. Ещё несколько месяцев назад он послушно выполнял любой приказ и даже представить не мог, что станет вот так стоять под направленными на него стволами и всерьёз прикидывать, кого можно успеть достать первым.

Мать когда-то говорила ему:

— Руди, ты мягкий и добрый человек. Но весь в отца. Вас обоих лучше не доводить.

Что именно она имела в виду, Рудольф тогда не спрашивал. Да и не слишком верил — просто хотела мама похвалить, а вышло как-то странно и не очень понятно. Теперь, пожалуй, он понял, о чём это она.

Отец бы удивился.

Рудольф сдал карабин. Подошедший жандарм снял с рядового ремень и забрал каску.

— Следуйте с нами, — приказал Штольц.

Повели его через двор, к машине. И по дороге Рудольфа всё больше занимала одна тревожная мысль. О том, что его забрали, в доме Потапова никто не узнает. Исчез человек и исчез. Подумают, убили. Или сбежал. Сообщить бы им, да как теперь сообщишь…

— Герр зольдат! Гельд! (Господин солдат! Деньги!)

Наперерез конвою, придерживая съехавший на глаза картуз, нёсся чумазый мальчишка.

— Дяденька! А деньги⁈ За десять чисток не заплатил, а сам уезжать собрался⁈

— Меня задержали, оборванец, — отозвался Рудольф с самым отчётливым презрением, какое был способен изобразить. — А ты со своими медяками лезешь.

— А кто ж заплатит-то? — не унимался мальчишка, семеня рядом.

— Когда выпустят, тогда и заплачу.

— А когда выпустят?

— Скорее всего, никогда. Пошёл вон!

Рудольф даже замахнулся, примериваясь отвесить подзатыльник, но мальчишка ловко увернулся, будто ждал подвоха.

Отыграно всё было так, что ни одна душа во дворе не усомнилась. Прислуга клянчит своё, солдат его гонит. Дело привычное. Платили чистильщику сапог немцы не всегда, а то и вовсе награждали вместо монеты тумаком. Такова была порода «победителей», считавших себя самой культурной нацией в мире.

Странное дело, подумал Рудольф. Убивать сослуживцев меня совесть не гложет. А обидеть пацана, пусть и понарошку, отчего-то с трудом рука поднялась.

Его усадили в машину, всё так же между жандармами, и увезли.

Андрюшка долго смотрел вслед. Потом почуял на себе взгляд и обернулся. У крыльца стоял полковник. И смотрел он не вслед машине, а прямо на мальчишку.

Андрюшка свою роль не забыл: скривился, шмыгнул носом и плюнул вслед уехавшему автомобилю, будто по-своему проклял. Полковник постоял ещё немного, развернулся и ушёл в здание.

Из дома Потапова Андрюшка вернулся сюда только вчера. Таскал воду на кухню за миску горячего, подносил дрова к печам и по-прежнему начищал сапоги. И смотрел.

* * *

В дом Потапова мы вернулись втроем. Я, Леший и Ванька, а пленного Вилли нельзя было тащить с собой. Если потом придется его обменивать на Пьетро, немец не должен знать про секретный лаз. Оставили его в надежном, как мне казалось месте.

И вот мы дома. Нас обнимали, тискали, хлопали по плечам. За Ваньку я даже испугался — ему после плена и побоев лишний раз рёбра трогать бы не следовало. И вот спасенного Морячка сгребли в охапку и уже собрались качать, но он отбился, ругаясь и смеясь одновременно. Леший от объятий пятился бочком, словно от чумы, однако достали и его. И тогда даже он, не выдержав, принялся скалиться во весь рот.

— А итальянец наш где? — опомнившись, спросили сразу с нескольких сторон. — Неужто?..

— Живой, — ответил я. — Ранен только здорово. В надежном месте.

Подробностей всем не стал рассказывать, разве что Прохорову доложу.

За наше отсутствие у Дома тоже приключились потери. В ходе очередной атаки убило двоих: Дубовика, который вечно выменивал махорку, и молчаливого пулеметчика Кравцова, который то и дело хвастался своей серебряной трофейной ложкой. Обоих схоронили ночью во дворе, прямо у стены, рядом с теми, кого дом уже потерял до них. Там уже образовалась маленькое кладбище Дома Потапова.

Мы помолчали, сняв шапки, а потом пошли в общий зал. У лестницы меня и перехватил Прохоров. Стиснул руку в своей, тряс и несколько секунд разглядывал с головы до ног, словно проверял, всё ли на месте.

— Живой, чертяка. Ну, здравствуй. Отсыпайся, завтра пойдёшь к ротному в командный пункт. Приказано явиться, как объявишься.

— Иваненко?

Лицо Прохорова сразу изменилось.

— Убило Иваненко.

Мы снова помолчали.

— Новый теперь у нас ротный, — продолжил Прохоров, и в глазах у него вдруг появилась хитринка. — Вот он на тебя посмотреть и хочет.

— Кто?

— Увидишь. И группу свою снайперскую прихвати всю. На неё тоже поглядеть желают.

Группа моя, к счастью, тоже была уже дома. Алия, Гришка Демидов и Саян Чаптыков после того, как прикрыли нас из заброшенной школы, благополучно отошли под шумок, до темноты пересидели в развалинах и прошлой ночью вернулись через лаз. Все трое целые.

Алия при виде меня расплылась в улыбке, но тут же сделала строгое лицо. Гришка вцепился в руку обеими ладонями и тряс так, будто я отсутствовал не пару суток, а полгода. Саян только кивнул и произнёс своё неизменное:

— Однако, хорошо.

В переводе с саяновского это означало длинную и чрезвычайно прочувствованную приветственную речь.

* * *

На следующий день утром к нам явился гость. Пришел через траншею, что связывала дом с нашими позициями.

— Товарища Сотникова можно? — раздалось от лестницы. — Скрипача мне бы.

У входа стоял молодой мужчина в штатском и с фотоаппаратом на груди. Коротко остриженный, гладко выбритый. Лицо казалось знакомым, только я никак не мог понять, откуда. Будто видел когда-то, но очень давно.

— Не узнаёте, — огорчился он. — А ведь мы встречались, товарищ Сотников. Хутор Цыганская заря, вы в госпитале были, а мы концерт давали… Я на аккордеоне аккомпанировал артистке Звягинцевой.

Тут я, наконец, вспомнил.

Точно! Ухажер певицы, Виолетты Звягинцевой. Сильно он изменился, где же стрижка с бриолином, усики актерские, манеры аристократические? Нет всего этого.

— Вот так встреча. Ты каким ветром здесь, артист?

— Спецкор, — с заметной гордостью ответил он. — «Сталинградская правда». Редакция направила меня сюда, в Шестьдесят вторую. Мне материал про снайперов поручили. Про вашу группу и про вас, если позволите.

— Давай на «ты»… С каких это пор ты газетчик?

— А я с газет и начинал. До филармонии два года в районке проработал. Аккордеон потом вот меня увёл на музыкальную стезю. — Аркадий было улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. — Попросился на фронт. Правда, вот, штатским пока.

— С чего вдруг? Бронь была, филармония, концерты. Живи себе.

Он замялся и машинально повертел фотоаппарат.

— Да это дело такое… Из-за Виолетты Сергеевны, если честно. Я ведь ей предложение сделал, товарищ Сотников. Руки официально попросил. А она отказала.

Я ничего не сказал, будто меня это ни на какие мысли и воспоминания и не наводило.

— Только вы не подумайте, она не смеялась. Наоборот, очень спокойно сказала. Трудно, говорит, Аркадий, уважать мужчину, который держится за бронь, когда другие воюют. Я и решил: вернусь с фронта, докажу, что не хуже других, тогда, может, согласится.

Он посмотрел на меня с такой искренней надеждой, что мне сделалось неловко.

— Как думаете? — добавил он.

А у меня имя Виолетты отозвалось внутри неприятно близко. Я сунул руку в нагрудный карман. Там, всегда со мной, лежал бязевый платочек с вышитой синей буквой «В». Я нащупал его сквозь ткань немецкого кителя.

— В окопы бы тебе, Аркаша, — сказал я. — Раз уж решил доказывать.

— Так ведь и о тех, кто в окопах, кто-то должен народу трудовому рассказать, — серьёзно ответил он. — Не всем же оружием работать. Можно и пером пользу приносить. Я после одного случая окончательно решил.

— Да? И какого?

Спросил я, правда, всё-таки с некоторой ехидцей, хотя и настраивался держаться ровно. Аркадий, впрочем, этого не услышал. Задумавшись уж слишком крепко, он молчал.

— Вы не слышали? Бригады нашей больше нет.

И Аркадий рассказал, как их бригада ездила по левому берегу — выступали в тыловых госпиталях, при артиллерийских частях, на перевалочных пунктах. Везде, где только удавалось собрать бойцов.

Передвигались на полуторке. В кузове — реквизит, костюмы, инструменты, нехитрый скарб и сама бригада. Ехали от одного места к другому, порой по целому дню тряслись по проселочным дорогам.

На одном из переездов Виолетте Сергеевне вдруг стало дурно. Замутило так, что она поспешила отойти подальше от машины, в неглубокую балочку у дороги. Аркадий пошёл следом — поддержать, воды принести.

И тут со стороны Волги накатил моторный гул. Сперва никто особенно не насторожился. Самолёты над степью ходили постоянно, но то были свои. Но гул быстро нарастал, и вскоре из-за облаков вывалился немецкий самолёт. Накрыл тенью, стал низко заходить.

Первая очередь легла вдоль обочины. А потом пыль фонтанчиками побежала к полуторке, очередь прошила кузов. Кто-то успел спрыгнуть, кто-то бросился от машины в степь. Самолёт же пронёсся над дорогой, лёг в разворот и пошёл на второй заход.

Аркадий, сам не помня как, повалил Виолетту на дно овражка и накрыл собой.

А потом послышался взрыв. Ударило так, что земля под ними вздрогнула. Несколько секунд Аркадий слышал только звон в ушах. Когда все стихло и они, наконец, поднялись, полуторки уже не было. На дороге горел искорёженный остов, а вокруг лежали коллеги, на которых Аркадий после первого быстрого взгляда старался не смотреть.

Все, кто остался у машины, погибли — и артисты, и шофёр дядя Костя.

— Вот так, товарищ Сотников, — тихо закончил Аркадий. — Если бы Виолетте Сергеевне тогда не стало плохо, мы бы оба остались возле машины. Выходит, её нездоровье нас и спасло.

— А сейчас она как?

— Жива. В Саратов вернулась. Только прихварывает последнее время, бледна. — Он вздохнул, но через секунду уже снова оживился. — Она вас помнит, между прочим. После вашего выступления в госпитале мы весь вечер обсуждали. Я даже приревновал тогда немного, каюсь.

Я слушал его и видел перед глазами ту прекрасную певицу с невероятным голосом и то, как она пела «Синий платочек».

— Ладно, журналист. Задавай свои вопросы, — перевел я тему. — Только скорей, а то меня новый ротный на КП вызывает.

* * *

Когда стемнело, мы всей группой пошли ходом сообщения на ротный командный пункт.

Шли гуськом, пригибаясь еще больше в тех местах, где кромка осыпалась. Я всё гадал, кого успели поставить вместо Иваненко. Прошлый ротный был нормальный мужик, хотелось надеяться, что и новый будет под стать, хотя, учитывая голод в командирских кадрах, поставить могли кого угодно.

Блиндаж ротного был тем же самым, уцелел, несмотря на смерть командира. Врезан в склон оврага и перекрыт бревнами в три наката. У входа нас встретил часовой с мосинкой, с примкнутым к стволу штыком. Нырнул внутрь и доложил. Снова показался:

— Заходите.

Я отвёл брезентовый полог, шагнул внутрь и уже набрал воздуха для доклада, да слова застряли в горле.

За дощатым столом над картой сидел молодой лейтенант. Я в одну секунду отметил про себя: похудел, конечно, но крепок в плечах остался, только ранней седины в висках прибавилось, которой прежде я не замечал. Возле стенки стояла палка-костыль с резной ручкой.

Потапов.

Михаил Андреевич Потапов собственной персоной.

— Товарищ лейтенант… — начал я было по уставу, но на этом весь устав и закончился. — Андреич! Живой!

Я подскочил к нему, он с кряхтением встал.

— Алексей! — только и выговорил он и первым сгреб меня в охапку.

Обнялись как старинные друзья. Я отстранился и оглядел его внимательнее. Он стоял без посторонней помощи, только слегка берёг бок, чуть скривившись. Палка, видно, нужна была при долгой ходьбе. А глаза остались прежними — спокойными и упрямыми, потаповскими.

— Как же вы?.. — Вам же долечиваться… Говорят, комиссовать собирались подчистую. Или врут?

— Собирались, — с подтвердил он. — Но я допёк. Сначала вообще в нестроевые определяли. Я заключение оспорил, добился переосвидетельствования. Доконал врачей так, что они меня, наверное, теперь во сне видят. Хожу вот сам, только бок только после долгой ходьбы ноет, потому и палку таскаю. Повезло мне, велика сейчас нехватка командиров на Сталинградском фронте.

Он кивнул на свою «третью ногу».

— Я ведь обратно к вам просился. В дом. А мне сказали: хватит с тебя, Потапов, у тебя там слишком жарко. И дали вашу роту. Иваненко вот… не уберёгся.

Он замолчал. Я тоже не торопился нарушать эту тишину. Потом Потапов расправил плечи, и вот передо мной снова стоял командир роты.

— Ну, хватит. Становись. И группа твоя пусть заходит.

Блиндаж сразу стал тесным. Кроме меня и Потапова здесь еще были командиры и сержант, которых я даже сразу и не увидел. Не до них было. А теперь вошли Алия, Гришка, Саян и выстроились у стены. Следом протиснулся Аркадий с фотоаппаратом, пристроился в углу и пока молчал.

Потапов взял со стола первый лист.

— Приказ по дивизии, — произнёс он уже совсем другим, официальным голосом. — За отличие в боях и высокое снайперское мастерство младшему сержанту Сотникову Алексею Фёдоровичу присвоить воинское звание «сержант».

Он положил приказ на стол, но садиться не стал. Вместо этого взял второй лист, расправил его и на этот раз посмотрел на меня уже без улыбки.

— Это ещё не всё.

— Приказ войскам Сталинградского фронта. От имени Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество наградить орденом Красного Знамени сержанта Сотникова Алексея Фёдоровича.

В блиндаже стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль в гильзе-лампе.

Потапов ещё раз посмотрел в бумагу.

— Сотников лично уничтожил свыше семидесяти солдат и офицеров противника, в том числе одиннадцать подготовленных снайперов. Неоднократно выполнял специальные задания командования в расположении противника. Организовал подготовку молодых снайперов, передавал им боевой опыт и обеспечил подготовку снайперских кадров для частей армии.

Потапов опустил лист.

Я всё ещё стоял смирно, пытаясь уложить услышанное в голове. Сержант. Орден Красного Знамени. Слова были понятные, знакомые, только почему-то никак не хотели связываться со мной.

Потапов достал из полевой сумки небольшой футляр и открыл его. В жёлтом свете лампы блеснула красная эмаль.

— Сержант Сотников, выйти из строя.

Я шагнул к нему, и ноги чуть дрогнули.

Потапов приложил орден к левой стороне моей гимнастёрки, проколол ткань острием карандаша и изнутри навернул гайку. Возился неторопливо, стараясь посадить награду ровно. Только когда закончил, я заметил, что пальцы у него подрагивают.

Он отступил на шаг, оглядел свою работу и, наконец, кивнул.

— Вот теперь порядок. Носи, Лёша. Заслужил.

И тут меня всё-таки пробрало. Я хотел ответить как положено, громко и твёрдо, а сперва пришлось сглотнуть — горло вдруг перехватило. Но все же гаркнул:

— Служу Советскому Союзу!

Вышло так, что с верхнего наката посыпалась земля.

— Минуточку! — встрепенулся Аркадий. — Товарищ сержант, стойте так. Орден чуть к свету, пожалуйста.

Он уже возился с фотоаппаратом, примеряясь ко мне. Потапов встал рядом и застыл в рукопожатии. С другой стороны сгрудилась наша снайперская троица.

Аркадий взял нас в «прицел». Полыхнула вспышка.

Странное дело —блиндаж словно бы украшал не только сам орден, хотя в свете лампы красная эмаль и вправду смотрелась драгоценностью. Грело другое: впервые за обе мои жизни то, что я делал, признали вот так — вслух, при всех своих, приказом. Не просто кто-то пожал руку, не просто сказал «молодец». Выходило, что всё это было нужно не только тем, кого я успел прикрыть, вытащить из-под огня или довести живым до своих. Нужно всей армии.

Необходимо для победы.

Потапов снял руку с моего плеча и ещё раз посмотрел на орден.

— Ну всё, кавалер. Пойдём к ребятам. По сто грамм найдём — за Красное Знамя и за сержанта.

Я посмотрел на него, на Алию, Гришку и Саяна, на алый орден у себя на груди. И только теперь, когда всё уже было сказано и приказ прочитан, повторил про себя те слова, которые минуту назад выкрикнул на весь блиндаж:

Служу Советскому Союзу.

Друзья, у книги 1900 лайков. Спасибо вам! Давайте добьем до двух тысяч, на удачу Сотникову и его команде. Спасибо.