Первым делом Пьетро ощупал под одеялом грудную клетку.

Плотная повязка дыхания не стесняла. Бинт был наложен из-под левой лопатки, через плечо и наперекрест по груди, и повязан умело и ровно. Так крови не видно, а, вот, что там на спине — на это глаз нет. Под лопаткой прощупывался толстый валик марли. Пьетро попробовал чуть отвести левое плечо и тут же замер. Резкая боль пронзила спину, и каждый глубокий вдох теперь отзывался ею заново.

Значит, всё-таки резали, подумал он.

Он лежал, глядел в потрескавшийся потолок и, словно разбитое фамильное блюдо, собирал по кускам, как могло выйти, что он сюда попал. Он тут почему-то числился своим, а раз своим, значит, лежит под чужим немецким именем. И речь свою теперь следовало всячески контролировать, не давать пробиться акценту. Никаких привычных весёлых, идущих вверх итальянских интонаций. Он уже сумел сойти за немца, за самого Мясника из Гамбурга, и теперь предстояло сойти снова, только на этот раз неизвестно за кого… Легенду ему, видимо, сделали, а вот проинструктировать забыли.

Он принялся проверять и ощупывать себя, сантиметр за сантиметром, только теперь уже не повязку на ране. Нательное белье на нём было госпитальное, застиранное до серости. На спинке койки, в ногах, висел китель. Пьетро скосил глаза и сразу заметил перемену. Погоны были уже другие: с белым пехотным кантом, серебристой унтер-офицерской тесьмой и одной звёздочкой фельдфебеля. Ни оранжевого канта полевой жандармерии, ни прежних жандармских знаков на кителе не осталось. Он повернул голову. В изголовье, на шнурке, болталась картонная бирка с номером и датой, и больше на ней ничего видно не было.

А потом под пальцами, на шее, обнаружился шнурок.

На шнурке висел металлический жетон. Пьетро нащупал овальную пластину с рубчиком-перфорацией поперёк середины и понял, что это за вещь. Опознавательный знак. Немцы звали его эркеннунгсмарке, цинковый овал с продавленной посередине насечкой, чтобы в случае смерти его можно было перегнуть и переломить надвое. Верхняя половина оставалась с убитым, нижняя уходила с донесением о потерях по служебной цепочке, чтобы мертвец не стал безымянным. Живой носил на груди обе половины разом.

Пьетро поднёс овал к глазам. На обеих половинах повторялась одна и та же вязь: номер, сокращённое обозначение части и группы крови. Имени не было. Имя должно быть в солдатской книжке, но книжки ему в палате не оставили.

Пьетро напрягся… что же делать? Спросят сейчас, как тебя звать, и всё, конец…

— Эй, очнувшийся, — раздалось слева.

На соседней койке сидел рыжий, с забинтованным лицом, что только что получил кружкой. Йозеф. Чуть дальше лежал второй, с рукой, подвешенной на косынке, звали его Штефаном.

— Чертовски тебе повезло, камрад, — сказал Штефан. — Тебя ж под нож на стол положили быстро, и ты вон, сразу очнулся, дышишь. Обыкновенно с такими, как ты, тянут до последнего.

— Почему? — сипло отозвался Пьетро.

— Так тяжёлых потом надо долго лечить и поднимать. И в первую очередь оперируют легких, ну и середняков, которых на ноги быстро поставить можно… и снова в бой отправить, — Штефан приподнялся на здоровом локте и кивнул на пустую койку через проход. — Вчера вон там лежал Эмиль, сапёр. Живот распорот. С полудня ждал своей очереди на операцию. К вечеру умер. Зато троим на руки и ноги операции сделали, эти через месяц обратно в часть. Понял закономерность?

— Не придумывай, Эмиль был в болевом шоке, — глухо заворчал Йозеф. — Его нельзя было резать, доктор так сказал.

— Нельзя или невыгодно? Сам увидишь, когда привезут очередного тяжелого. — Штефан нахмурился. — И кто потом станет разбираться, почему до него не дошли руки?

Правда была в его словах или окопная тоска, Пьетро не знал. Но если Штефан не врет, то фортуна на стороне Пьетро сегодня. Его-то самого прооперировали быстро, а ранение, судя по всему, явно не из категории «легких». Кто-то сильно постарался, чтобы его приняли первым. Кто и почему, вот вопрос.

— Ну чего молчишь, новенький? Как тебя зовут?

Итальянец снова тронул спасительный жетон на груди и кашлянул.

— Не соображаю я после эфира, — пробормотал он и отвернулся к стене. — Дайте отлежаться.

Немцы пока что только посмеялись, что новенький не в духе, и отстали.

Пьетро полежал, собираясь с силами, и через некоторое время попробовал встать. Разведать выходы, прикинуть, где двери, что за коридор и куда ведет. Он приподнял корпус. Тут же замутило. Во рту стало сухо, как в пустыне. Сердце заколотилось часто, по спине пополз холодный пот, а под лопаткой заныло толчками, в такт сердцу. Перед глазами поплыли жёлтые пятна, и он осел обратно на матрас. Тут же подошла сестра, бережно чуть надавила на здоровое плечо и уложила.

— Лежите! Ещё раз дёрнетесь, и снова закровит. — Она отогнула край одеяла, проверила повязку и укрыла его заново.

— Воды, — проговорил Пьетро. — Можно?

— Сейчас принесу. Пить можно, вставать нельзя.

А потом двухстворчатую дверь палаты распахнули настежь и внесли носилки с очередным раненым.

Санитары тащили их на руках, каталок в здешнем хозяйстве не водилось. На носилках лежал раненый с замотанной головой. Повязка его пропиталась кровью и была закопчена по краю, будто человека сначала перевязали, а уж потом вынули из огня или дыма.

— Кого несёте? — спросил Штефан.

— Связист штабной, — отозвался один из санитаров.

Дежурный врач указал на койку у стены, ту, что освободилась от сапера, и раненого переложили туда. Над койкой подвесили стеклянную бутылку с раствором, а резиновую трубку от неё вывели к руке. Врач склонился над ним, приподнял ему веки, поглядел на зрачки, ощупал голову.

— Рвота была? — спросил он санитара.

— Не видал, господин ассистенцарцт. Наверное, нет, он же без сознания.

— Наблюдать. Очнётся, доложите.

Транспортную повязку сняли. Под ней, над самым виском, открылась рваная рана: кожу рассекло осколком, крови натекло много. Рану промыли, наложили свежий бинт, обтёрли щёки и лоб от копоти и крови.

И Пьетро, скользнув по этому лицу взглядом, обмер.

Он знал этого человека.

Телефонист. Вернер Кнауф, с того самого командного пункта, при котором Пьетро служил переводчиком до своего побега и перехода на сторону Красной армии. Кнауф вечно горбился в углу над своим аппаратом, и Пьетро сотню раз проходил мимо него, когда его вызывали к пленным. Кнауф знал его в лицо, знал его голос, а самое главное — знал, что переводчик итальянец. Как связиста занесло сюда, непонятно, да и не так важно…. Теперь он лежал в десяти шагах, и хуже места для встречи было не придумать.

Стоит связисту очнуться и повернуть голову, и легенде фельдфебеля конец. И не только легенде.

Пьетро медленно, не показывая тревоги, отвернулся к стене. Взбил под щёкой подушку, подтянул её выше, загораживаясь, и горько пожалел, что бинты у него на спине, а не на лице. Лицо у него было открыто, всё, целиком. Он лежал, вжавшись в подушку, слушал, как за спиной устраивают Кнауфа, и ждал, что вот-вот тот застонет, откроет глаза и всё увидит. И узнает его даже со спины…

* * *

Вскоре в палату вошел врач. Судя по осанке и неторопливой походке — кто-то из руководства госпиталя. Так подумал Пьетро и не ошибся.

Врач скользнул по Пьетро взглядом, кивнул, шагнул ближе. Придвинул табурет и сел напротив Пьетро. Пьетро напрягся и по старой привычке сунул руку под подушку, где обычно держал пистолет, еще там, дома, в Турине.

— Давайте проверим пульс, — сказал доктор негромко и взял его за запястье. Помолчал, считая. — Так. Хорошо. Температуру после измерим. Пить вам теперь можно и нужно, сестра принесёт графин, поставит на тумбу.

Обычные докторские слова для чужих ушей. Санитар прошёл мимо, а врач вдруг наклонился ниже и перешел на шепот.

— Слушайте меня внимательно, я доктор Виммер. Отныне вы Эрнст Мельцер, фельдфебель. Это ваше имя, привыкайте к нему теперь же. Пулю из вас я достал, будете жить. — Он выдержал паузу. — И не принимайте это за заботу. Я буду честен… Пока вы живы, жив мой сын. Поэтому в вашем здоровье я заинтересован сильнее, чем вы можете себе представить.

Сын этого врача — заложник? Пьетро еле сдержал улыбку. Всё встало по местам. Вот, значит, чья работа. Значит, всё-таки Скрипач. И как же он это провернул…

— Какие у вас будут вопросы? — врач, хоть и был невозмутим, всё ещё старался говорить потише.

Пьетро и сам ответил шёпотом, на грани выдоха.

— Тот новенький, — итальянец незаметно кивнул на вновь прибывшего без сознания. — Он меня знает. Может раскрыть, когда очнется.

— Переведу его в другую палату. Смотрите, не выходите в коридор.

— А если он забредет сюда к кому-нибудь?

— Отдельной палаты у меня нет, — сказал Виммер. — Но этой ночью освободится одна койка за этой перегородкой, к которой без моего разрешения подходить нельзя…

Пьетро проследил за его взглядом. Там и вправду был отгорожен отдельный закуток.

— Сегодня ночью его увозят. На аэродром, дальше самолётом в тыл.

* * *

А ночью с аэродрома Питомник поднялись два транспортных «юнкерса», трёхмоторные Ю-52.

Рейс поставили на ночь. Борты привезли на фронт груз и обратным ходом забирали раненых. На обратный рейс погрузили тех, кого врачебная комиссия отправила в тыл на излечение: несколько лежачих, десяток ходячих, среди них двое штабных офицеров.

Взлетели. В брюхе головной машины было тесно и холодно. Гофрированная обшивка мелко дрожала от работы трёх моторов, их тяжёлый гул забивал остальные звуки, а сквозь тонкие борта тянуло стужей. Воняло бензином, лекарствами и потом. Разговаривать в этом грохоте и вое приходилось, только наклонившись к самому уху.

Ходячие раненые сидели на откидных лавках вдоль бортов. Лежачий в этой машине сегодня был один. Его носилки закрепили ремнями к полу посреди грузового отсека, чтобы не поползли при крене.

Раненый не спал, был в сознании. Он лежал под толстым пледом в госпитальной рубахе, без каких-либо знаков различия, и смотрел единственным глазом в тёмный ребристый потолок фюзеляжа. Второй глаз скрывала повязка.

Ни страха, ни беспокойства, нормальных для поднятого высоко в воздух больного, в его взгляде не было. Только холодное, неподвижное внимание.

Рядом, на ближней лавке, скорчился молоденький ефрейтор Хайнц Дитрих с рукой в шине. Лицо его белело даже в полутьме. Летел он впервые, в Сталинград прибыл на поезде, а теперь вот возвращался по воздуху. Каждый воздушный ухаб отзывался в нём сдавленным стоном, и от страха и странной детской обиды он готов был вот-вот расплакаться.

Ночь приключилась лунная, и западный край неба был светлее восточного. Головная машина шла чуть выше и левее, и на этом светлом краю её угловатый силуэт вырисовывался четко.

А потом темнота позади головного коротко вспыхнула.

Атакующего никто не увидел. Только из темноты вдруг вытянулись две длинные строчки трассеров. Они прошили левый мотор и ударили в корень крыла. Двигатель вспыхнул почти сразу. Огонь побежал по плоскости крыла, разгораясь с каждой секундой, и «юнкерс» начал заметно отставать и терять высоту.

Несколько долгих секунд он ещё держался в воздухе. Люди во второй машине прильнули к бортовым окошкам и молча смотрели, как рядом с ними умирает такой же железный летун. Пламя уже охватило крыло и тянулось к фюзеляжу, но машина всё ещё шла вперёд, будто пилоты могли бы удержать её одной лишь силой воли.

А потом ведущий «юнкерс» резко завалился влево. Нос пошёл вниз, правое крыло задралось к небу, и горящая машина с ревом устремилась к земле.

Ведомый самолет, в котором летел Рейнгардт, дёрнуло в сторону. Это пилот, не дожидаясь новой атаки и опасаясь врезаться в падающий ведущий, резко отвернул и повёл машину в сторону. Раненых на лавках швырнуло друг на друга; кто-то вскрикнул, кто-то сумел здоровой рукой вцепиться в край сиденья.

С верхней огневой точки самолета по невидимому противнику ударил MG-15 — бил почти наугад, туда, откуда только что пришли трассы. Стрелок дал ещё одну очередь, но в темноте противника уже не было видно.

Горящий ведущий уходил вниз прямо перед ними. Несколько секунд ведомый шёл следом, сближаясь с густым чёрным хвостом дыма, потом пилот ещё круче отвернул. Машина краем вошла в дымный след, будто маскируясь в нём. В грузовом отсеке сразу запахло гарью, и кто-то закричал:

— Горим!

Но дым быстро вытянуло наружу. Моторы продолжали работать ровно.

А внизу вспухло зарево. Ведущий «юнкерс», наконец, ударился о землю, и красный отсвет на мгновение пробежал по гофрированной обшивке ведомого, высветил лица у окон и погас.

Пилот больше высоты не набирал. Второй «Юнкерс» шёл на малой высоте, уходя прочь от места атаки, а тёмная степь быстро скользила под крылом.

Горела не их машина. Им повезло.

Дитрих отнял ладонь от лица. Он, уже не стесняясь, всхлипывал, трясся и всё не мог поверить, что цел.

— Боже… — забормотал он, ощупывая себя здоровой рукой. — Мы живы… Господи, спасибо. Спас…

— Бог здесь ни при чём, солдат.

Голос был холодный и тихий. Говорил лежачий. Ефрейтор вздрогнул и обернулся.

Одноглазый, приподнял голову, смотрел на него в упор.

— Наш пилот увидел трассы первым и отвернул, — проговорил он. — Русский выбрал другую машину. Вот почему вы живы, ефрейтор.

— Но это же… это же случай…

— На войне случайности редки… — Одноглазый говорил по-учительски строго. — Мы сами вершим свою судьбу. Свою и судьбу своих врагов. Хотите жить, ищите любую возможность. Молиться будете потом, когда ничего не будет угрожать…

Дитрих смотрел на него и понемногу переставал всхлипывать. Про боль в руке он, кажется, забыл. Распрямился на лавке и весь подался вперёд, к носилкам.

— Кто вы? — тихо спросил он.

Одноглазый смотрел на него и молчал.

* * *

А в госпитале той же ночью готовили к операции вновь прибывшего связиста.

Виммер подошёл к его койке при обходе. Приподнял раненому веки, посветил фонариком в один зрачок, в другой и задержался над правым. Потом взял пальцами запястье и долго держал, глядя на часы.

— Плохо, — сказал он подошедшей операционной сестре, молчаливой Ильзе. — Правый зрачок шире левого и на свет почти не отвечает. Пульс сорок восемь. Сознания нет. Кто его смотрел при поступлении?

— Ассистенцарцт Зайдель, господин оберштабсарцт. Днем, в общем потоке. Обработал рану, наложил швы.

— А дальше?

— Сопровождающий санитар говорил, после грузовика он ещё отвечал. Имя назвал, часть. Потом его стало клонить в сон, а когда определили в палату, он не приходил в себя.

— И все решили, что он просто оглушён. — Виммер отогнул край повязки. Марля над виском снова пропиталась кровью. — Они увидели кровь снаружи и решили, что вся беда там же. А беда под костью. Висок разбит, и, боюсь, повреждена оболочечная артерия. Кровь копится под черепом и давит на мозг, оттого он и лежит бревном, оттого и зрачок такой. Готовьте операционную. Немедленно, каждая четверть часа теперь против него играет.

— Позвать ассистенцарцта?

— Зайделя не будите, наработал уже. Берите наркозного санитара, справимся втроём. И наркоз держать самый лёгкий, он и без эфира спит, следите за дыханием.

Связиста перенесли на стол в операционную. Виммер вскрыл висок, обнажил кость, и под пальцами его обозначилась трещина. Он расширил доступ, вошёл под кость, и наружу подалась тёмная густая кровь.

— Вот причина, Ильза, — сказал он. — Кровь под костью. Смотрите, сколько набралось. Весь день копилась, пока снаружи меняли повязки.

Хирург работал быстро. Сгустки уходили один за другим, освобождая твёрдую мозговую оболочку от давления. Через несколько минут санитар у изголовья негромко сказал:

— Дыхание ровнее.

Виммер посветил в правый глаз. Зрачок всё ещё оставался шире левого, но теперь едва заметно ответил на свет.

— Хорошо. Теперь ищем источник. Если сосуд не закрыть, гематома наберётся снова.

Он осторожно повёл инструментом вдоль внутренней поверхности кости, туда, где должен был проходить повреждённый сосуд.

И вдруг из-под края кости ударила свежая алая кровь.

— Средняя оболочечная, — бросил Виммер. — Из костного канала. Зажимом не взять. Тампон!

Ильза подала марлю. Виммер прижал её к источнику. Тампон мгновенно пропитался кровью.

— Ещё.

Он сменил его, прижал снова.

— Давление падает, — сказал санитар у изголовья.

— Пульс?

— Редкий. Слабый.

Кровь продолжала пробиваться из-под тампона. Виммер не поднимал головы.

— Ещё один. Быстро.

Через минуту дыхание пациента стало редким и неровным.

— Пульса почти нет… — Санитар замолчал, снова прижал пальцы к шее. — Не нахожу.

Виммер ещё несколько секунд продолжал работать. Потом выпрямился.

— Кончено. Опоздали. Компрессия продолжалась слишком долго. Если бы гематому распознали при поступлении, у него был бы шанс. Ильза, запишите: тяжёлая черепно-мозговая травма, внутричерепное кровоизлияние. Смерть во время неотложной операции.

Ильза не пошевелилась.

— Господин оберштабсарцт… До того, как вы провели инструментом под костью, там не кровило. Я видела. Поле было почти сухим.

Виммер посмотрел на неё.

— Естественно. Потому что повреждённый сосуд держал тромб. Гематома сама его тампонировала. Мы сняли давление — кровотечение открылось снова.

— Но оно началось именно после вашего движения.

— Потому что я искал источник, Ильза. Если его не найти и не закрыть, больной получает новую гематому через несколько часов. Это первое, чему учат хирурга при таком кровотечении.

Она продолжала смотреть на него.

— Вы вторые сутки на ногах, — сказал Виммер уже спокойнее. — Идите отдыхать. А в журнал внесите то, что я сказал.

Ильза опустила глаза и взялась за журнал.

* * *

Утром Пьетро разбудил голос Йозефа.

— Слыхал новость, Мельцер? Связист-то, которого вчера принесли, ночью умер. Прямо на операционном столе, под ножом.

Пьетро повернул голову. Койка у окна стояла пустая, застеленная без единой складки, и стеклянную бутылку из-под раствора уже унесли.

— Жаль, — сказал он ровно. — Молодой?

— Не знаю. Не успели познакомиться.

Пьетро прикрыл глаза.

Вернер Кнауф так и не очнулся. Опасности больше не было, и лежать под именем Мельцера стало вдруг спокойней.

Но Пьетро прекрасно знал цену этому спокойствию. Пока вы живы, жив мой сын, сказал вчера хирург. И под лопаткой у Пьетро заныло, хоть рану он и не тревожил.