Виммер осматривал Пьетро, как нам показалось, тщательно. Попросил его приподнять, размотал нашу повязку и ощупал спину вокруг раны, потом достал из сумки стетоскоп и выслушал грудь с обеих сторон, справа и слева, подолгу задерживаясь на каждой точке. Посчитал пульс. Затем опустил рукава и выпрямился.

— Оперировать я отказываюсь.

— Что? — Я шагнул к нему.

— Здесь отказываюсь. Здесь я его только убью. — Голос Виммера звучал удивительно ровно, даже блёкло, будто он вёл утренний обход в своем госпитале. — Пуля осталась внутри, канал уходит под лопатку. Где она остановилась, я вам без снимка не скажу, а гадать в таких делах не намерен. Полезу вслепую, вскрою плевру или зацеплю сосуд, и он умрёт у меня под ножом. Мне нужен снимок. Нужен свет, стол и наркоз, ведь от такой боли он испытает шок, а бороться с шоком здесь мне нечем, тут ему даже кровь перелить не из чего. Здесь могу лишь рану обработать и перевязать. Резать не стану. И все…

Из этой речи я понял не всё, но вполне достаточно.

— Убьёте, так? Тогда я убью вашего сына, — холодно сказал я. — А потом вас. Если вы сыном не слишком дорожите.

Вилли в углу издал сдавленный звук. А Виммер даже не моргнул.

— Если вы убьёте моего сына сейчас, вам больше нечем будет на меня воздействовать.

— Верно, — согласился я. — Поэтому он умрёт у вас на глазах.

Мы смотрели друг на друга, и никто не отводил взгляда. Хирург явно просчитывал меня. Вернее, пытался.

— Мой сын не слишком умный парень, но я дорожу им…. и вас не обманываю, — проговорил он, наконец. — Делайте с нами что хотите. Станете заставлять резать его здесь, я вам гарантирую, он умрёт. И тогда вы всё равно убьете и меня, и Вилли.

— Хорошо. — Я кивнул. — Оперировать будете не здесь, а в своем госпитале.

— Что⁈. Вы с ума сошли!..

— Раненый говорит по-немецки. Свободно, как вы. Форма на нём ваша, вы её видели. Раненых вроде него вам за ночь привозят десятками, я видел. Назвать как — сейчас придумаем.

Я постучал по голове в подтверждение своих слов. Мол, доктор, я придумал, как вытащить вас сюда — и пациента могу внедрить, если понадобится. А мне уже очень даже понадобилось.

— Раненых оформляют, — возразил немец, не тратя никакой энергии на жесты или хотя бы интонацию. — У каждого документы, жетон, карта.

— Ночью привозят и мёртвых. Тех, кто умер в пути, которых ещё не внесли в ваши списки. — Я смотрел ему в глаза. — Вы врач, вас к мёртвым без пропуска пустят. Придумайте, как поменять их.

Я поводил рукой между Морелли и пустым местом рядом с ним, подразумевая неизвестного покойника. Виммер вполне меня понял.

— Вы предлагаете мне авантюру, подлог. Я рискую репутацией. Нет, ставка — моя жизнь!

— Если не согласитесь, вы рискуете сыном. И жизнью заодно тоже. Выбирайте.

Вилли, слышавший каждое слово, заерзал в углу и всё что-то бубнил сквозь кляп, и в мычании можно было разобрать одно и то же слово, повторяемое раз за разом. Фатер. Отец.

Я вынул у него кляп.

— Отец, прошу тебя! — выпалил Вилли, давясь словами. — Сделай, как он говорит! Хотя бы попытайся! Тогда у нас будет шанс, у обоих!

Я смотрел при этом на старика. Удивительно, но страха ни в его лице, ни в повадке так и не было. Но при виде трясущегося сына что-то в этом сухаре все же сдвинулось, и складки у его рта сделались глубже.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Я попытаюсь. Но запомните, русский. Если меня раскроют, умрут все. И он, и я, и… Вилли.

— Значит, сделайте так, чтобы его не раскрыли. Вы там главный. Вот и придумайте.

* * *

К госпиталю мотоцикл с Пьетро и Виммером подъехал в самый разгар очередной ночной выгрузки раненых.

У крыльца бывшей школы стояли два грузовика, санитары таскали носилки, кто-то постоянно стонал, слышались короткие команды, и в этой сутолоке мотоцикл затерялся, встав в общий ряд, никого не удивив.

— Тяжёлораненый! — проговорил Виммер выбежавшему санитару, кивая на коляску, где обмяк Пьетро. — Ранение в спину, пуля внутри. В операционную, на стол, немедленно.

— Слушаюсь. А документы, господин оберштабсарцт? Писарь спрашивает всех с этой колонны…

— Документы потом. Сначала я его оперирую, потом будете оформлять. Выполнять.

* * *

Оперировали сразу, среди ночи.

В бывшем кабинете физики стоял полевой рентгеновский аппарат, питавшийся от тарахтящего за окном движка. Виммер велел сделать снимки в двух проекциях, и через несколько минут ему принесли ещё влажную плёнку. Он поднял её к лампе и облегченно выдохнул. Пуля остановилась у ребра, в толще мышц, в грудную полость она так и не вошла. Хотя ушиб и нанёс некоторый ущерб легкому, дело было поправимое.

Ассистировала сестра Хедвиг, худая немолодая женщина с умелыми и натруженными руками, у изголовья встал обученный санитар и давал дозированно эфир, капая на марлевую маску и следя за дыханием.

Виммер рассёк ткани по ходу раневого канала, зажимами перехватил кровившие сосуды, ранорасширителем развёл края и длинными щипцами пошёл вдоль канала к металлической тени, отмеченной на снимке. Металл царапнул о металл. Виммер захватил пулю, потянул, выпрямился и разжал пинцет над лотком.

Звякнуло.

— Грудная полость не вскрыта, — сказал он, ни к кому не обращаясь, и перевёл дух. — Живучий.

Канал он вычистил, иссёк рваное, ушил глубокие ткани, а наглухо рану закрывать не стал, оставил отток. Потом стянул перчатки.

— В палату его. Приставьте кого-нибудь, пусть следит за дыханием и пульсом. Начнёт просыпаться, позовёте меня, и поскорее. Документы на него я сам утром оформлю.

Раненого унесли, и первый час у койки сидела молоденькая сестра: следила за дыханием и время от времени щупала запястье. Потом её вызвали к вновь прибывшим, и о послеоперационном пациенте она забыла.

А Виммер взял фонарь и пошёл в морг. Здесь, конечно, не было ни столов, ни хлорамина. Моргом называли обычный дощатый сарай на заднем дворе госпиталя, куда все последние дни складывали умерших. Набралось их уже около трех десятков.

Похоронная команда до госпиталя всё не добиралась — сперва собирали тела там, где они лежали под открытым небом, у дорог и на позициях.

— Ждите, — ответили на очередное требование вывезти мёртвых. — Ваши хотя бы под крышей. Ничего с ними не сделается.

На возражение, что крыша вовсе не мешает хозяйничать крысам, которые объедают покойников и плодятся, словно на кормушке в хлеву, только отмахнулись.

Над первым покойником Виммер даже не наклонился: не подойдёт, ведь у мертвеца на левом рукаве виднелся ефрейторский шеврон. Второй был немолод, лет под пятьдесят — для Пьетро не годился. В третьем по чёрному канту на погонах Виммер определил сапёра и, помедлив, пошёл дальше.

Только над четвёртым он присел. Сначала взглянул на погоны, потом достал из кармана стопку солдатских книжек, которые принес с собой. Нашел нужную.

Фельдфебель Эрнст Мельцер. Тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения. Пехота.

Возраст подходил, звание тоже. Ростом и шириной плеч, даже развитыми мускулами покойник напоминал Пьетро.

Виммер быстро оглянулся, спрятал документы обратно в карман, потом расстегнул ворот мертвеца и нащупал шнурок с овальным жетоном. Жетон был по какой-то причине цел, не переломлен, как у покойников. Впрочем, какая ещё причина? Спешка, вечная спешка, ведь раненых всё прибывало. Виммер снял его и убрал туда же, в карман.

Этого Мельцера привезли в сборной санитарной колонне, его не сопровождал никто из части. Да и опознать, с такими-то вопиющими порядками, будет некому, а тогда в госпитальном журнале он пройдёт как неустановленный военнослужащий, умерший в дороге и доставленный без документов.

Доктор Виммер не просто любил порядок, он почитал его единственно необходимым средством для результативной работы. И впервые не строгий орднунг, а именно чехарда фронтовой жизни могла спасти жизнь — его собственную и сына.

Так ещё до рассвета жетон оказался на шее у Пьетро, и итальянец во второй раз за последние сутки сменил имя. Теперь он стал Эрнстом Мельцером.

А сам Виммер сегодня не спал. Лично следил за состоянием особого пациента, руководил сортировкой и оказанием экстренной помощи вновь поступившим раненым. Провел еще две несложные операции. Так пролетела ночь.

Под утро сестра Хедвиг догнала Виммера в коридоре.

— Господин оберштабсарцт, можно вопрос. По ночному оперируемому, по Мельцеру.

— Слушаю.

— Я оформляла его карту и сверялась с журналом поступлений. — Хедвиг понизила голос. — Господин оберштабсарцт, фельдфебель Мельцер уже значится в журнале. В списке умерших при перевозке, с этой же колонны. Список сдал сопровождающий ефрейтор, я сама вписывала. А теперь Мельцер лежит у нас в палате живой. Получается, или же в журнале ошибка, или… там не Мельцер…

— Это наверняка ошибка, — ровно сказал Виммер. — Ефрейтор напутал. Ночью, при выгрузке, да после стольких часов пути, ещё не такое напутаешь. Как бы мы ни старались, ошибки множатся.

— Вероятно, так. Но исправить запись я не вправе, это же журнал. Я покажу его дежурному врачу после смены, пусть он исправит и подпишет.

— Дайте его мне. Я начальник госпиталя, я и подпишу. И снова всё станет правильно.

— Журнал сейчас у писаря, господин оберштабсарцт, он работал всю ночь, и сейчас ушел отдыхать… Будет только к полудню. — Хедвиг виновато развела руками. — У меня смена заканчивается, но после отдыха я всё сделаю, через дежурного врача, вы не беспокойтесь. Порядок есть порядок.

И она засеменила по коридору, всем своим видом показывая, что, как добросовестная сотрудница, не успокоится, пока каждая бумажка не окажется на своем месте.

Виммер глядел ей вслед и раздумывал о том, что будет, если дежурный врач увидит запись. Мельцер перестанет существовать, а отвечать за подлог придётся ему, Виммеру. А следом возьмут и живого свидетеля с койки в палате.

Да, таков порядок, но теперь всё это необходимо было предотвратить. В голове врача быстро созрел план.

Хедвиг после ночных смен отсыпалась в служебной выгородке при прачечной, и до вечера её никто не хватился бы. Утром, выждав час после последнего с ней разговора, Виммер постучал в её дверь.

— Кто там?

— Откройте, Хельга, — тихо проговорил хирург. — Это я…

— Господин оберштабсарцт? — Она открыла уже в ночной рубашке, с шалью на плечах, и за её спиной на тумбочке горела церковная свеча перед маленьким распятием. — Что-то срочное? Опять привезли раненных? Мне одеваться и выходить?

— Нет-нет… Одна минута, я больше не займу. — Он вошёл и прикрыл дверь. — Я подал ходатайство о вашем переводе в тыловой лазарет. Вы лучшая из моих сестёр, и я не хочу, чтобы вы сгорели здесь от непосильного труда. Днём зайдите ко мне, подпишете бумагу.

— Господи… — Хедвиг прижала руки к груди. — Спасибо вам. А я уж думала, вы сердитесь на меня за этот журнал…

— Забудьте про журнал. Я всё улажу сам.

Она улыбнулась и повернулась к тумбочке, чтобы убрать молитвенник.

Хирург накинул шнур, приготовленный заранее — он лёг ей на горло. Хедвиг молча забилась, опрокинула табурет, свеча качнулась и погасла. Виммер держал ровно столько, сколько требовалось, и ни секундой дольше.

Потом он подтянул тело к потолочной балке, где торчал крюк от лампы, закрепил шнур и подвинул опрокинутый табурет ей под ноги. Постоял, оглядывая сделанное всё тем же вечно невозмутимым взглядом. Он достал бумагу, прошение Хельги, написал на ней резолюцию: «Отказано», и, смяв листок, бросил под ноги медсестры.

Вот, что подумает дознание: Хельге отказали в переводе, и она, не выдержав, покончила с собой, не желая оставаться в дымном и опасном Сталинграде, вздрагивая каждый день и каждую ночь от грохота и не зная, как дать отдых натруженному на этой адской работе телу.

Врач вышел и притворил за собой дверь.

* * *

Ближе к полудню Пьетро Морелли открыл глаза.

Спина горела, во рту стоял приторный химический вкус, горло саднило после эфира, и потолок над ним был незнакомый и серый в дневном свете.

Над койкой склонился человек. Забинтованная по самые глаза голова, виден только немецкий китель, а из бинтов глядел один весёлый глаз.

— Хенде хох! — рявкнул он и рассмеялся.

Пьетро ещё не понял, где он и что с ним, а пальцы уже нащупали на тумбочке холодную железную кружку и швырнули её в эту голову. Итальянец рванулся было, хотел вскочить, но лишь чуть приподнялся, и спину полоснуло такой болью, что в глазах на миг потемнело, и он осел обратно на койку. Кружка вскользь задела перебинтованного и с грохотом ускакала по полу.

— Эй, ты что⁈ — Забинтованный отпрянул, держась за голову. — Совсем спятил⁈ Шуток не понимаешь⁈ Я же пошутил, с прибытием поздравить хотел!

— Йозеф, заткни свой рот, дай спать! — рыкнули с дальней койки. — Нашёл над кем шутить, над только что прооперированным! Он не соображает еще.

Кругом заворочались, заскрипели койки. Пьетро повёл глазами. Судя по всему, это была больничная палата. Длинное просторное помещение, койки в три ряда, и на них…. немцы.

Ведь все они говорили по-немецки, между собой и с ним.

Фашисты!

Раненые солдаты, десятка два, кто в бинтах и под одеялом, кто в накинутом поверх нательной рубахи кителе. У дальней стены, за фанерной загородкой, поверху желтел свет, и у закутка стоял конвойный с карабином. Будто охранял особо опасного пациента.

А его не охраняли. Мысли двигались медленно, будто свинцовые. Это значит…

— Где я? — спросил Пьетро по-немецки, и голос ему показался сиплым и совсем чужим.

— Где-где. — Йозеф потирал ушибленную макушку. — В госпитале ты, чудак. Не видишь, что ли? Благодарил бы бога, что живой остался, а он кружками кидается.

Пьетро откинулся на подушку и прикрыл глаза.

Он в госпитале. В немецком госпитале, среди немцев — и никто его здесь не боится и в кандалы не заковывает. А сам он, похоже, после серьезного ранения…

Как он сюда попал — и что отвечать, когда спросят, да хотя бы на какое имя откликаться, Морелли понятия не имел.