До Гумрака пришлось добираться долго. Торопиться сам бог велел, но и осторожность тут превыше всего: нужно было огибать посты, пережидать в развалинах проезжающие машины. Лишь когда стемнело окончательно, я смог прибавить шагу, но к тому времени счёт пошёл уже на третий час.

Пешком вышло долго. Если я найду этого врача и поволоку его с собой, во что превратится обратный путь? Хирург — наверняка пожилой, кабинетный человек, к марш-броскам через воронки и развалины без передышки он не готов. Нет, с этим герр штабсарцтем тремя часами не обойдёшься. И всё это время Пьетро едва вдохнуть может, и добро ещё, если повязка удержит.

Я отгонял эти мысли. Понадобится — на себе потащу.

Ванька просился со мной, но его я не взял. После того взрыва, плена и побоев он был слишком слаб, да и сам это понимал и оттого ещё больше злился. Леший тоже сказал, что пойдёт, и его я тоже оставил. В одиночку я доберусь скорее всякой группы. Чем меньше группа, тем она незаметнее во вражеском тылу, а один человек и вовсе почти не человек, а тень, прошёл и нет его. Да и Пьетро нужна была охрана. Не дай бог нагрянет немец, раненого придётся срочно уносить, а Ванька один его не утащит. Да и про Вилли совсем уж забывать нельзя.

И вот теперь я пробирался один. И хоть молиться не научен, а всю дорогу что-то такое во мне бормотало — лишь бы Вилли не соврал. Лишь бы отец его вправду оказался врачом. Лишь бы стоял на месте тот крайний барак с крашеными зелёными торцами, а в торце и вправду было окно, заколоченное досками крест-накрест. Приметное окно, сказал Вилли, сразу узнаете. Постучу вполсилы, костяшками. Лишь бы у докторишки хватило ума не поднять шум, пока я с ним не переговорю.

Перед самым посёлком я остановился, отряхнул шинель, выпрямился и поправил на плече немецкий карабин. Парабеллум спрятан у меня за пазухой, ведь у рядового стрелка с карабином пистолетная кобура на ремне вызвала бы лишние вопросы, а выглядеть я должен был как все. Хотя какое уж тут «как все». Одинокий солдат среди ночи, да без предписания, насторожит любого. Вся надежда была на то, чтобы войти и слиться, как говорится, с толпой.

Только толпы в поселке никакой не было. Улочки к этому часу были пустые, где-то поверху лениво шарили редкие прожектора, а у станции шла какая-то возня: не то погрузка, не то разгрузка. На запасном пути стоял короткий товарняк, рядом пришла автоколонна, и теперь у пакгаузов возле грузовиков копошились какие-то немцы.

Мне, однако, нужен был не сам Гумрак, не станция, а именно госпиталь. По словам Вилли, он размещался в здании бывшей школы, про него мне еще Рудольф рассказывал в доме Марфы, а рядом, ближе к станции, стояли бараки, выстроенные когда-то для рабочих.

Мимо протарахтел мотоцикл с коляской с двумя седоками, и я вжался в стену какого-то строения и переждал. Потом протопала тройка солдат. Шагали торопливо, а на рукавах виднелись какие-то повязки, какие именно — в темноте не разобрал. Когда шаги стихли, я вынырнул из тени и пошёл дальше уже открыто, неторопливым шагом, с самым деловым видом, какой сумел на себя натянуть. Головой я не вертел, не оглядывался, взгляда ни на чём подолгу не задерживал. В общем, всей повадкой изображал местного.

И тут навстречу вышли двое с собакой.

Псина заметила меня. Чёрная, гладкая, она вдруг сбилась с шага, повела носом, повернула голову мне вслед и натянула поводок. Проводник одёрнул её, буркнул что-то, и они прошли мимо, а она всё выворачивала морду и провожала меня тихим оскалом, словно нюхом узнала во мне русского.

Про немецких овчарок за Волгой рассказывали всякое. Будто в лагерях им дают нюхать наши ватники, будто натаскивают на пленных, и после, мол, пёс русского за версту чует. Байки, наверное. Но проверять не хотелось.

Хороший пёсик, хороший, проговорил я про себя. Гуляй пока. Даст бог, ещё встретимся.

Двое с собакой растворились в темноте, а я перевёл дыхание и зашагал своей дорогой.

Наконец, нашел такой барак, как и рассказывал Вилли. Чуть наискось, фасадом к станции. Из печных труб его тянуло дымом. Чёрный длинный дом, мрачный, как головешка. Когда-то он служил общежитием для рабочих, а теперь его отдали под немецкое жильё. Я подошел к его торцу. Там белело окно, стекло почти целое, а поверх доски крест-накрест.

Всё сходилось.

Внутри, за стеклом, брезжил тусклый свет, не то лампа, не то керосинка. Я подобрался к окну, занёс руку, и костяшки мои уже почти коснулись стекла.

И тут боковым зрением я поймал дальше по стене ещё один белёсый крест. Рука моя застыла.

Я опустил её, отступил и прошёл вдоль задней стены, вглядываясь. Одно окно, второе, третье. Заколоченных крест-накрест среди них оказалось четыре. Дошёл до второго торца — и торец этот тоже был зелёный, крашен той же казённой краской, и в нём белело точно такое же окно с крестом.

Твою дивизию…

Недоумок этот Вилли со своей приметой. «Сразу узнаете». Задача усложнялась. Выходило, что надо лезть внутрь и разбираться на месте. Я прикинул легенду: войду, а если окликнут, притворюсь больным. Раскашляюсь погромче, засиплю, изображу чахотку. Туберкулеза все боятся, и случайных собеседников моих, глядишь, сдует, как ветром. Я уже собрался было ступить на крыльцо.

И тут сзади послышался топот.

Бежали двое солдат, брякали карабины, и неслись они прямо на меня. Ну вот и за мной, мелькнула короткая мысль. Я наклонился, будто чтобы поправить сбившуюся штанину, и рука полезла за пазуху, где был спрятан парабеллум. Карабин на таком пятачке не годился: если рванутся ко мне, работать буду из пистолета, для ближней схватки он получше будет, не надо перезаряжать и…

Но немцы вдруг протопали мимо меня, даже не взглянув.

Взбежали на крыльцо барака, громыхнула дверь, и они скрылись внутри.

От сердца отлегло. Я выпрямился, отступил в тень и стал ждать.

Ждать пришлось всего ничего. Дверь хлопнула, на крыльцо выскочили те же двое — а за ними, торопливо накидывая на плечи шинель, вышел пожилой мужчина.

Седой, но крепкий, никак не развалина. Аккуратная бородка-эспаньолка, круглые стёкла пенсне тускло поблёскивают в ночном свете. Густые седые брови щётками. Я разглядывал его из своей тени и понимал, что узнал бы без всяких примет, хоть Вилли и расписал мне отца в подробностях. Передо мной стоял вылитый Вилли, только состарившийся на тридцать лет. И только одно отличие было. Взгляд у старика был умный и цепкий, безо всякой шофёрской бестолковости.

Солдаты торопили его, один уже побежал вперёд, второй нетерпеливо оглядывался и повторял:

— Скорее, герр оберштабсарцт! Прошу вас, скорее!

Вилли не соврал. Отец его был здесь, служил врачом, и, судя по званию, врачом немалым. Оберштабсарцт — звание военного врача, эквивалент войсковому майору. Куда же тебя ведут среди ночи, доктор, и что у них там стряслось такое срочное?

Раздумывать было некогда: ещё минута, и его уведут. Нужно было рискнуть.

Я шагнул из тени навстречу, кашлянул в кулак и негромко проговорил:

— Герр Теодор Виммер.

Старик обернулся на своё имя, пенсне блеснуло.

— Кто вы?

Он приостановился, вглядываясь в меня, пытаясь узнать, но солдаты уже звали его дальше, в темноту, к станции:

— Герр оберштабсарцт, скорее! Нельзя терять времени!

— У меня к вам дело, — тихо и холодно сказал я, чтобы услышал только он. — Очень важное дело.

— Я тороплюсь. — Хирург развёл руками, пятясь за солдатами. — Подождите меня здесь, прошу вас. Я скоро.

И вся троица быстрым шагом ушла в темноту.

Ну нет, подумал я. Так не пойдёт. Ждать у крыльца, пока ты вернёшься неизвестно когда и неизвестно откуда, я не стану, у меня в развалинах умирает товарищ.

И я тихо двинулся следом.

* * *

Сестра Германского Красного Креста Матильда заканчивала вечерний обход. Сам обход сегодня припозднился, так как вечером привезли много раненых, и весь медицинский состав, включая и саму Матильду, был занят вновь прибывшими.

Раненые в палате переговаривались — вроде бы, негромко, а всё равно все шепотки, слова и стоны сливались в назойливый гул, прибиваемый ещё скрипом пружин и случайными стуками. А в дальнем углу, за ширмой из фанеры и натянутых полотнищ брезента, был выгорожен закуток для особенного пациента. Туда Матильда всегда заходила напоследок.

— Сестра Матильда, померьте мне ещё раз, — заканючил с крайней койки Штефан, разбитной пехотинец с простреленным плечом. — У меня опять жар.

— Я мерила только что, Штефан. У вас нормальная температура.

— А сейчас, говорю вам, у меня жар, — хитро щурился немец. — Он всякий раз начинается, когда вы входите. Спасите, прошу…

— Тогда градусник вам ни к чему, — отозвалась Матильда, не сбавляя шага. — Вас спасет только вёдерная клизма. А будете продолжать, скажу дежурному унтер-офицеру.

Соседи Штефана закашляли смехом. Подал голос и Йозеф, рыжеватый сапёр с соседней койки, у которого щека и челюсть были наглухо закрыты бинтами, а левый глаз заплыл багровым.

— Не везет тебе в любви, Штефан. Матильда у нас красивая, но суровая… может, мне повезет? — он подмигнул девушке, но та лишь покачала в ответ головой.

Штефан завозился на койке и кивнул на ширму.

— Лучше скажите, дорогая Матильда, этого когда-нибудь отсюда уберут? Лежит который день, как покойник.

— Язык придержи, — глухо буркнул Йозеф сквозь бинты. — Это целый оберст-лейтенант.

— И что с того?

— А то. Это Рейнгардт. Командир снайперов, тех, что прислали охотиться за русским Призраком.

— Рейнгардт… — Штефан приподнялся на локте и хмыкнул. — Плохая получилась охота, если Призрак первым добрался до охотника.

— Тише ты, тупоголовый… если он услышит…

— Да он с первого дня здесь в беспамятстве. Новеньких, вон, прямо в коридор кладут, а тут отдельная палата отгорожена.

— Это приказ начальника госпиталя, — хмуро отозвалась медсестра и, не дослушав, скользнула за полотнище.

В закутке она щёлкнула выключателем, и тусклая лампочка, свисающая на черном шнуре, осветила койку. На ватном матрасе, вытянувшись, лежал оберст-лейтенант с перевязанной головой, лицо и вправду было бледным и неподвижным, как у покойника. Повязка косо перехватывала лоб и правую глазницу, а левый глаз неизменно был закрыт.

За эти дни дежурств Матильда привыкла к нему и, чего уж таить от самой себя, привязалась. Пустословы за ширмой, все эти молодые и глупые солдаты с их шуточками, ни в какое сравнение не шли с этим молчаливым воином. Даже такой, изувеченный и бесчувственный, он оставался для Матильды крайне притягательным, и было в его молчании что-то особенное.

— Когда же вас отправят, господин оберст-лейтенант, — едва слышно выдыхала она, поправляя одеяло. — Господин Виммер говорит, что везти вас сейчас слишком опасно, ведь пульс у вас слабый, перелёт может вас добить. Окрепнете, тогда отправят в тыл, а там сделают операцию. Вот только как же вам окрепнуть, если с каждым часом шансов вам очнуться становиться всё меньше?

Свои мысли она специально произносила вслух, хоть и совсем тихо, чтобы эти дурни не вздумали гоготать ещё и об этом. И так проходу не дают. А всё же, если разговаривать, человек когда-нибудь услышит. Никакой он не покойник, а именно что человек.

И тут ей показалось, что веко пациента дрогнуло.

Матильда замерла с одеялом в руках. Ну точно, чуть шевельнулось, ей не почудилось, веко дёрнулось вверх, будто он слышал её и хотел ответить, да сил недоставало.

— Вы что-то сказали, господин оберст-лейтенант? — сердце ее забилось чаще, девушка наклонилась к раненому и проговорила чуть громче: — Скажите хоть что-нибудь. Дайте знак, прошу вас. Я тут же доложу господину Виммеру…

С губ раненого сорвался вздох, и челюсть шевельнулась, словно выдавливали слово.

— Господи, вы очнулись? Ну же, пожалуйста, я вас не слышу. — Матильда наклонилась к самым его губам. — Ещё разочек. Скажите…

— Русские… — выдохнули губы.

И глаз вдруг открылся.

Он открылся разом, во всю ширь, и глаз этот смотрел на неё в упор и не узнавал. Матильда даже не увидела, как взметнулись его руки. Пальцы сомкнулись у неё на шее и сдавили так, что она не сумела ни вдохнуть, ни крикнуть. Она рвалась, царапала эти руки, била по ним, тянула их вниз, а они всё давили и давили, словно механические. Сжимали горло ровно и страшно, и единственный глаз глядел сквозь неё, куда-то в свой бой, который для него ещё шёл.

За ширмой Штефан лениво прислушался к возне и решил, что сестра перестилает тяжёлому постель.

Потом полотнище дёрнулось, и на пол что-то громко упало.

— Сестра Матильда? — Штефан приподнялся. — Эй, у вас там…

Он сполз с койки, придерживая раненое плечо, заглянул за ширму и застыл.

Матильда лежала на полу, неловко подвернув руку, и не шевелилась. А оберст-лейтенант сидел на койке, прямой и неподвижный, и глядел сквозь Штефана единственным глазом. Взгляд этот, казалось, не видел ни Штефана, ни вовсе ничего.

— Господи… — просипел Штефан. — Что вы сделали…

— Караульные! — заорал из палаты Йозеф, колотя кружкой о спинку койки. — Пост, сюда! Санитара!

От входа в госпиталь уже грохотали сапоги. Двое часовых с поста ввалились в палату вместе с дежурным санитаром. А оберст-лейтенант Рейнгардт на всё это не повёл и веком. Он сидел и молчал, глядя прямо перед собой, в одному ему видимую точку.

* * *

Я стоял через дорогу от госпиталя, в тени, и ждал.

Врача завели внутрь, и соваться следом я не рискнул. Что ж, надеюсь, это ненадолго, сказал я себе и привалился к стене с самым скучающим видом, какой сумел изобразить.

Ненадолго и вышло, да только совсем не так, как я надеялся.

Сперва в окнах заметался свет. Потом внутри забегали, захлопали двери, послышались голоса, и переполох этот разрастался. Что у них там стряслось? Судя по крикам, на ноги поднялся уже не только медперсонал. Испугались чего-то? Вот бы связку гранат сейчас… Впрочем, этой ночью у меня была своя задача, и мысли о гранатах отошли на второй план.

Дверь грохнула, и на крыльцо выскочил Виммер.

— Значит, чините быстрее! — крикнул он кому-то внутрь. — А доложить я должен немедленно. Телефон им перебили, связисты спят… Сам дойду, тут рядом!

Он сбежал с крыльца, на ходу поправляя фуражку, и зашагал в темноту, мимо соседнего здания, куда-то в сторону. К своему бараку такой дорогой он бы не отправился. Стало быть, в комендатуру, и, стало быть, один.

Долго бы я ждал его у крыльца барака.

Теперь я отлепился от стены и догнал его в проулке, между глухих стен.

— Герр доктор, — окликнул я вполголоса.

Он остановился и обернулся. Взгляд у него был возбужденный, ещё не остывший от того, что он увидел там, в госпитале.

— А, это вы. — Он выдохнул и махнул рукой. — Что у вас? Мне сейчас не до вас, у меня…

— Я сейчас расскажу, с чем пришёл, и вы отбросите все свои дела, — сказал я тихо и холодно и вытащил из-за пазухи фотографию.

Я поднёс её к его лицу, и Виммер осёкся на полуслове. Глаза его за стёклами пенсне расширились.

— Откуда… — Голос у него чуть охрип. — Откуда это у вас?

— От вашего сына.

Он вскинул голову и всмотрелся в меня так, будто увидел впервые.

— Почему вы говорите с акцентом?

Скрывать акцент я больше не старался, ведь пришло время говорить начистоту.

— Потому что я русский. Вилли жив. Он у нас. Фотографию дал мне он, и он же рассказал, где вас искать.

Старик стоял и смотрел на меня, и пенсне его мелко подрагивало. Он больше не оглядывался ни на госпиталь, ни на комендатуру.

— Теперь многое зависит от вас, герр Виммер, — сказал я. — Очень многое.

* * *

— Слышите? — тихо проговорил Ванька и поднял палец. — Мотоцикл, кажись.

Леший прислушался. Издали, нарастая, катился ровный и басовитый рокот мотора. Тяжёлый немецкий мотоцикл с коляской. Таких Ванька за войну наслушался досыта.

— Едрёна вошь, да он прямо на нас едет. — Ванька подхватил автомат. — Приготовиться!

Пьетро лежал на брезенте без сознания, и грудь его часто и едва заметно поднималась. Вилли, связанный как брёвнышко, с кляпом во рту ворочался в своём углу. А Леший и без команды уже пристраивал автомат в проломе стены.

— Тише ты. Не кипишуй, — процедил он. — Может, мимо пронесёт.

— Ага, как же… Да прямо же на нас прёт, как по нитке. Будто знает кто, где мы сидим. — Ванька прицелился в темноту. — Так, Лешуков. Слушай приказ… Уходите. Развяжи этому малахольному руки, пусть Пьетро тащить помогает, а сам приглядывай. Я их встречу. Ну!

— Командир нашелся… Один раз ты меня уже прикрыл, и я ушёл. — Леший даже головы не повернул. — Второго раза не будет. Вместе встретим.

Ванька понял, что спорить с уркой — дело пустое, да и некогда стало спорить. Близко звук. Но тут мотор вдруг стих. Мотоцикл остановился загодя, шагов за полста примерно, не доехав до линии огня, будто седок почуял, что въезжает прямо им на мушку.

— Это ещё чего за фокусы? — Ванька повёл стволом. — Подъехали, встали и теперь, стало быть, тихой сапой к нам подбираться будут. Ну точно знают, что мы тут. Уходите, я сказал!

Леший вместо ответа только сцепил зубы, будто скалился, и плотнее вжал приклад в плечо.

И тут послышался стук.

Стучали негромко, камешком или обломком кирпича по пустотелой стене, и гулкое эхо расходилось по мёртвому дому. Три удара, пауза, два удара, пауза…

— Дятел, что ли, — выдохнул Ванька. — Не нравится мне всё это…

И осёкся. А потом хлопнул себя ладонью по лбу.

— Погодь! Ты слышал?

— Стук. Ну и чего? — напрягся Леший.

— Через плечо! Так это ж наш стук! Условный! Мы так по трубе стучим, когда ползём, чтоб свои не пальнули! — Ванька вскочил. — Скрипач! Как пить дать, Скрипач! Вернулся! И мотоцикл немецкий угнал, ну даёт!

— Не угнал, — послышался из темноты знакомый голос и шорох шагов.

* * *

Я вошёл в наше убежище, подталкивая перед собой доктора с медицинским чемоданчиком.

— Не угнал, — повторил я и опустил автомат. — Выдали. Вместе вот с ним.

Ванька в два прыжка оказался рядом, сгрёб меня за плечи, обнял и тут же, спохватившись, отпустил, будто застеснялся. Леший только выдохнул сквозь зубы и убрал палец со спуска.

— Виммера все знают, — пояснил я. — Его вечно дёргают к тяжёлым высшим офицерам у самой передовой, к тем, кого перевозить нельзя. У него особый пропуск. Нас пару раз остановили и тут же пропустили.

Вилли, увидев отца, завозился в углу, замычал громче сквозь кляп и вытаращил глаза. Виммер повернулся на мычание и поглядел на связанного сына. Губы его сжались, брови сошлись к переносице, и ни радости, ни отцовской муки я в этом лице не увидел. У меня внутри ёкнуло. Неужто Вилли соврал, и старик ему никакой не отец? Хороша тогда вышла бы ошибочка. Впрочем, никуда ты, старый, теперь не денешься, Пьетро оперировать всё одно придётся.

Но нет. Сын все же… Виммер подошёл к Вилли и спросил коротко:

— Ты что же, ранен?

Вилли замотал головой. Отец постоял над ним, окидывая взглядом, будто не верил, а потом снова заговорил, но как-то отстраненно:

— Я никогда в тебя не верил, Вильгельм. Считал никчёмным. Так оно и вышло. Хотелось бы мне ошибаться, но я не ошибся. Посмотри на себя. Ты простой шофёр. А теперь ты ещё и пленный шофёр. — Он помолчал. — Не бойся. Я сделаю всё, чтобы вытащить тебя, ведь ты мой сын и я обязан. Но знай, что ты меня очень, очень сильно разочаровал.

Вилли зажмурился, и из-под век его поползли слёзы.

— Чего он сказал-то? — Ванька переводил взгляд с отца на сына.

— Назвал балбесом, — перевёл я по-своему. — Сказал, мол, непутёвый ты.

— Ишь ты. Тёпленькая встреча, семейная, — хохотнул Ванька и тут же спохватился: — И чего ты там стоишь, старый хрен⁈ Цел твой отпрыск! Раненый у нас тута! Иди смотри! Ну!

И, ухватив доктора за рукав, потащил его к Пьетро.