— Да-да, помню, конечно, — сказал он параллельно мыслям. — Гнойный Прыщ, персонаж у нас такой.

— Кто это на самом деле? — просительно спросил капитан.

А вот это было отработано заранее, ещё когда писалось. Стругацкий хохотнул и, оглядевшись по сторонам, чуть наклонившись к капитану, глухим голосом сказал:

— «Ни один из персонажей этого романа не существует в действительности. Поэтому попытки угадать, кто здесь кто, не имеют смысла. Все упомянутые учреждения, организации и заведения есть плод авторского вымысла». Так-то! До свиданья, товарищ капитан Кирилл!

И пошёл, трость держа под мышкой, вышагивая, как цапля. Он был грузен, но ноги у него были тонкие, длинные, циркульные. Очень высокий грузный пожилой человек в дурацких ботах на молниях, мешковатых коротковатых брюках, старой куртке и собачьей шапке. Поднялся по ступенькам знакомого всей стране по популярному кинофильму подъезда и скрылся в нём. В подъезде.

Капитан потряс головой, сел в машину, захлопнул дверцу, перевёл дух и только тут вспомнил про автограф. Он же специально приготовил коллекционной сохранности экземпляр «Стажёров» для автографа, из Капустина специально вёз и на стол специально выложил. Растяпа...

— Обратно, — сказал он Коростелёву. Тот тронул. Стоп, подумал капитан, погоди ты с автографом. Телефон.

— Олег, как вернёмся, сразу же проверь контору на прослушку, — сказал он. — По полной программе. Сегодня почему-то ко мне дважды звонили.

Коростелёв удивился и кивнул. Выехали на Вернадского, Коростелёв наддал. И только тут капитан сообразил, что автограф-то у него есть. Такой автограф, какого ни у кого в целом мире нет. И никогда не будет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НЕДЕЛЕЙ РАНЕЕ. 1987, 30-31 ОКТЯБРЯ

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Файл «Негуляев_2001_о мертвеце»

Отрывок собственной расшифровки, стр. 1-38

(С Дмитрием Негуляевым, известным трекером и военспецом, с рейтингом на сегодняшний день «арнольд», мы встречаемся второго мая две тысячи первого года у него дома, Арканарская, 2, квартира шесть, первый этаж направо. Он пригласил меня к себе по причинам, о которых я не спросил, после того как я попросил встретиться для интервью в «Чипке».

Негуляев человек уважаемый, у него нет даже клички. Но, с тех пор как я его впервые увидел несколько лет назад в «Двух Трубах» он сильно обрюзг и начал курить. Не знаю, выходит ли он в Зону сейчас и почему, на лимите он или свободен. Но о таком спрашивать между собой у нас, бедован, не принято.

В этом файле «о мертвеце» я отделил часть беседы с ним про самое первое его столкновение с Зоной. Это важное свидетельство, я его не ожидал, и теперь буду над ним думать, разрабатывать ещё и эту тему. Тему о том, что всё началось намного раньше Зарницы, и многого, говоря серьёзно и без обиняков, можно было бы, видимо, избежать. И не было ли здесь попустительства, когда в очередной раз за секретностью пренебрегли людскими судьбами. Как мне сейчас кажется, да, было. Итак, расшифровываю):

— Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич.

— Просто Дмитрий. И на «ты».

— Во-первых, чтобы снять первый вопрос...

— ****, ******, да ****** ** **** ****. Да, да, правда. И про свинью правда, и про казаха электроустойчивого, и про двустволку. Я бухой был, вдрызг. Всё правда. И она за мной охотится, свинья эта с тех пор, хватает трекеров и обещает пощадить, если меня выдадут. А потом **** и съедает... Потому что она злая очень. То есть не она, а он. Это хряк был, кобелина мне по пояс. Удовлетворил? Всё, проехали.

— Спасибо. Итак, Дмитрий. Как раз вчера я встречался с Вадимом, Фенимором, и он рассказал мне, что вы вместе служили на полигоне, ещё до Зарницы.

— Значит, так точно, в одной части. Площадка «девяносто один», учебный центр. Но только он срочник. А я офицер.

— То есть вы его и не помните из тех времён?

— Наоборот, помню прекрасно. Он был фотографом в клубе, но не это главное. Его практически все офицеры знали. Он же стрелял замечательно. Его заметили прямо в карантине. Исключительно стрелял. Привели карантин на стрельбище, и он из автомата рожок в десятку сложил, в кучку. Ещё рожок — та же история. Из «калашникова» битого-перебитого, представляешь! Ответственный ему говорит: «Ещё одним рожком попадёшь так же, сам выберешь, в какое подразделение идти, промажешь — морду набью за подъёбку!» И пошла потом молва, начальник карантина сразу же всем расхвастался, естественно, какой к нам попал Верная Рука — друг инчучунов. И, естественно, начались всякие пари на него. Едут куда-нибудь по службе товарищи офицеры, и он при них, как бы ординарец, фотограф. Подпили — на спор с чужими, мол, да у меня солдат стреляет, как у тебя полковник! Тогда было очень модно пари заключать на спиртное. По любому поводу бились. На полигоне же сухой закон стоял такой, что зубы ломило. А в Волжский за спиртным ехать — долой, получается, законный выходной, да и на КПП на въезде шмонают всех, чином до подполковника. Да и не всегда купишь... Очень было жёстко с Указом. Патрули по офицерским общежитиям ходили, что ты. И серьёзно, что там пива, кефира было не купить на Десятке! На той ещё Десятке, в Капустине, я имею в виду. Вот и забивались, кто на что горазд. Фенимора, то есть Вадима, куда только не возили стрелять на спор. Он ведь и правда феномен какой-то. Из «макарыча» — тридцать — с трёх — с двадцати метров... Пулька в пульку! Из незнакомого пистолета. Фантастика, хороший, плохой, злой. И никогда не пристреливался. Что ему давали, из того и палил, сразу, набело. Это я сам видел, своими глазами. Удивительно. Пацан, гусила ведь очевидный, ещё домашние пирожки не вы****, первый раз оружие взял в руки... и сразу снайпер. Вообще не целился, сразу стрелял! А пистолет правильно поначалу и разобрать не мог... Ну и отношение к нему соответствующее сложилось, да. Некоторые офицеры третировать пытались поначалу, но свои же наши поставили на место. Талант есть талант. Он-то снайпер, а ты, товарищ полковник, тапёр, и лакаешь сейчас за счёт его таланта... Не знаю, почему сейчас за Фенимором такого понта нет, как меткого стрелка, я имею в виду.

— Интересно, действительно. И вообще интересно, я не знал.

— А откуда бы? Понта сейчас нет, о старом враги не расскажут, друзья тем более, и сам он не расскажет, а [я — тебе рассказал, как писателю.] И ты не трепись. И с тобой будут разговаривать. Вот как я говорю. У нас в Предзонье это главное.

— Что главное, простите?

— Не пи****, и не пи***** будешь.

— [Я понял...] То есть, фотографом его поставили из-за таланта к стрельбе?

— Значит, так точно, и это повлияло наверняка. И он же у начальника карантина-то выиграл. Да и то сказать: что ж его, в ротах, в батареях мурыжить, когда он столько навыигрывал для кого ни возьми? И особый отдел его куда-то возил, и начштаба, и начпо9, а уж начальник тыла... И вот он нормально так прожил почти весь срок службы в части. И если он, я имею в виду Вадима, и не умел фотографировать сначала, то наловчился славно. Я был командир пусковой, и его со мной разок послали на стрельбы, фотографировал он расчёт, меня, технику. Служебные фотографии. Отлично у него вышло, это я помню. Жена в альбом вклеивала, и в «Красную Звезду» одна его моя фотка попала.

— А свинья...

— Сейчас на *** пойдёшь. Да, тогда это и было. Проехали, сказал!

— Интересно.

— Интересно ему... До «всадника без головы» он на «девяносто первой» прослужил, да. А потом его куда-то откомандировали очень резко. Я не спрашивал. Да и не думал о нём больше, в общем. В общем, был он солдатом точно такой же, как сейчас, человек. «Пох***т» по армейской классификации видов. А-а-а, так ты о конкретно о Фениморе хотел поговорить со мной? Это не очень будет правильно. С ним и говори. Разболтался я.

— Откровенно говоря, я о другом хотел, про Дуновение я хотел, а про Фенимора я для завязки нашего разговора начал, но сейчас я уточнить хочу: до «всадника без головы», вы сказали?

— Так точно, была история. Тогда это жутью какой-то казалось необъяснимой. И одинаково солдатской страшилкой. Ну и визиты разные, последовавшие, всё это дело сильно подогрели.

— Вы сказали «визиты»?

— Да ёлкин же кот, писатель. Чего ты как в кино, как же ты зае***, в Светлану Сорокину играешь, что ли, на канале ТВС? Оставь ты свои интеллигентские замашки. Ни слова, б****, в простоте. Так я и сказал, так точно, так и запиши. По-французски... Язов буквально на следующий день нагрянул, собственной персоной и почти без свиты. И без сопровождения гарнизонного. Знаешь, кто такой Язов? «Простите меня, старого дурака»? Вот он и нагрянул. Все так оху***, что про мертвецкие страшилки забыли вмиг. Подробностей, на самом деле, я не знаю. Он час пробыл в штабе, наорался на командира, как говорили, и убыл, как не было его. Но это было точно на следующий же день, назавтра. Никто не понял ничего, но стало как-то спокойней на душе. И солдаты успокоились постепенно. «Начальство знает, начальству видней».

— А подробней-то можно, Дмитрий? Что за «всадник без головы»?

— Хрен его знает, Сёма. Тогда, до Беды, я думал, солдатня себя накрутила и с ума сошла, такое, вроде бы, случается. Я помню, на собрании офицерском доктор Вяткин даже лекцию читал о коллективных психозах в закрытых коллективах.

— Вяткин?

— Ну да, он в Беженске потом ещё работал. Ты не знаешь, где он сейчас?

— Нет... И это тот самый Вяткин?

— Значит, так точно, тот самый. Ты очень въедливый, товарищ писатель, хуже меня. Могу я продолжать?

— Это моя работа — переспрашивать.

— Да не вопрос. Бесит просто. Тогда я думал, что да, массовый психоз. Все думали. Удвоить дозу брома в компот, и все дела. А теперь я думаю, конечно, что это какие-то первые звоночки от Матушки были. Ну что-то вроде прототипов наших реальных зонбѐй. Так что, *** его знает, когда и почему это всё началось на самом деле... Что ж ты так карандаш жрёшь, смотреть же страшно, Семён!

— Это какой же был год?

— Это ноябрь восемьдесят седьмого года. Самое начало, до праздника дело было. Мерзкая погода стояла, безумный гололёд, вся степь — как стекло, дождь и мороз одновременно. Всем запомнилось. Сутки дороги чистили. Народу поломалось ужас, жена начальника Дома офицеров позвоночник сломала прямо у своего подъезда.

А Язов на вертолёте прилетал, болезный. Песок перед ним, как розы перед Эдди Мерфи, сыпал один майор.

— Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой?

— Значит, так точно. Рановато пока для двухтысяча-то восемьдесят седьмого.

— За три года до Зарницы?

(Негуляев кивает, внимательно глядя мне в глаза. Курит он беспрерывно. У него, как я замечаю, небольшой, но беспрерывный тремор отёкших пальцев. На кухне его квартиры, где мы беседуем, чисто, в горшках растут кактусы, над столиком висит плакат с актёром Лундгреном, на которого раньше по общему мнению, и я его подтверждаю, Негуляев был очень похож внешне, и сложением тоже. Мы пьём чай. Я не вижу ни одной бутылки. Лицо у него сероватое, нездоровое. Не постаревшее, а болезнь.)

— А газовый метеорит?

— А кто у нас тут в Беженске верит в газовый метеорит?

— Ну, я многих знаю.

— Ну, мне тебя, вроде, серьёзные люди рекомендовали. Пишешь, мол, настоящую книгу о Беде-Матушке, для будущих поколений. [Давили на тебя, ты, вроде, не давишься. С радиостанцией какое ты дело два раза провернул, всё общество аплодирует.] Так и разговаривать давай серьёзно. Никто никогда из бедован в эту хрень не верил. Как это у Братьев? «Ежу понятно». Инопланетяне это, Посещение это. И не выкай ты, не на допросе. Сбиваешь меня. Ты не засланный ли магацитлик к нам вообще?

— Нет. Хорошо. Но я хочу уяснить, Дмитрий. То есть, вы, ещё в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году, в ноябре-месяце, — видели... [недалеко от Эпицентра-2, как я соображаю!

— Да, недалеко, кстати. Не выкай.

— Уже тогда видели] настоящего зонби?

— Значит, никак нет. Своими глазами я не видел. В событиях не участвовал, был выходной, а я в наряде не был. Сидели у кореша, капитана Маладзе с «Четвёрки» на квартире его и самогонку гнали — из змеевика по стакана̀м. Но по рассказам, по общему психологическому состоянию людей, по серьёзности последствий — ничего другого представить нельзя. Было, было там что-то... Стрельба была реальная, во-первых, и трупы же были. Я же не из-за гололёда запомнил. Приятель мой, помдежем заступил, умер тогда от разрыва сердца. Это факт конкретный. И один солдат убился, убегал он от чего-то и с высоты упал, и ещё один, то ли чеченец, то ли ингуш, — тот с ума сошёл. И всё это в течение часа, как потом высчитали. А когда всё уже кончилось, была весьма серьёзная ротация солдатни, вплоть до обмена с ВМФ, пригнали целую роту бывших мореманов на замену, в сапоги переобули, а наших угнали... И что в часть специально завезли спиртное, выдавали солдатам вино недели две на обедах по сто грамм — факт. С этим вином там такое было, что ты! Под охраной доставляли, зам командира лично на раздаче следил! А нам, немцам, талоны на водку в военторге отоваривали специальные. Это было дело, я тебе скажу.

— Немцам?

— Ай, да жаргон. Солдатня офицеров так на полигоне называла. Немцы.

— Почему?

— Потому что фашисты. Ты слушать будешь или нет?

— Я, Дмитрий, совсем уже ничего не улавливаю. Прости, что перебил. Один умер, второй убился, пригнали моряков...

— Я стараюсь как бы связать всё сейчас в голове, как бы рассказ выстраиваю для тебя. С чего начать, чтобы ты ничего не додумывал. Тут ведь не доклад о проделанной работе, тут то, что я лично знаю, нужно с тем, что мне рассказывали, скрестить, да ещё и додумать...