— То есть вы раньше никому ничего этого не рассказывали? Про живого мертвеца?

— С нас со всех... Подчёркиваю: со всех служивших в тот момент в нашей части специальные люди взяли подписку о неразглашении. И с солдат, и с офицеров, и с командира. Причём такую подписку, какую мы никогда до тех пор не видали. Как во время военного времени. Пожизненную. А мы, ракетчики, поверь, товарищ писатель, подписок повидали разных.

— А уже потом, после Беды, не рассказывали? Почему?

— Ты который тут год, Семён? А людей знаешь плохо. Нет тут трепачей. Они все умерли, в первый же год.

[— Понимаю. Итак?]

— Значит, итак. Был гололёд. Как стекло. Осень вообще тёплая была, очень, снега ещё даже не выпадало. В пятницу наряд заступил, и помдежем10 пошёл мой приятель Илюха Паланкин, старший лейтенант. До капитана ему может быть месяц оставался по выслуге. Ему, кстати, и присвоили капитана посмертно, начпо постарался. Полковник Смертин, золотой мужик абсолютно был.

— Прости, Дмитрий, ради бога. Сразу спрошу, пока в голову пришло. Как старожила, настоящего. Вот это, то, что ты мне сейчас расскажешь, про «всадника без головы», — это единственное, что ты мог бы интерпретировать, как некий, как ты говоришь, «звоночек» от будущей Зоны?

— [Хм. А ты въедливый.] Значит, не знаю, не задумывался. Такого, то есть подобного — ничего навскидку. Был скандал с продскладом, когда всё за ночь сгнило. Но скорей всего там что-то куски11 нахимичили. Потом один раз солдаты напились антифризу, поумирали. Интересно это?

— Нет, это не интересно.

— Ну тогда слушай про интересное. Короче, пятница-суббота, ноябрь. И врезала непогода. Гололёд, ледяной дождь, мороз... А, вот что вспомнил: потом, в эту субботу, но вечером, — солдатам в клубе показали «Всадника без головы» как специально, на этом очень доктор Вяткин потом упор делал, пока его не забрали от нас тоже. Говорил, что события наложились, а психоз заразен, как грипп, понимаешь ты. Кстати, знаешь, как у нас звали доктора Вяткина?

— Нет, не знаю, а как?

— А догадайся-ка, писатель!

ГЛАВА 1

31 октября в пятом часу утра гусь рядовой Заур Аткалаев, мочивший свою третью смену своего второго за службу караула на угловой вышке второго поста, братский пацан, короче, из первой батареи, земляк, короче, молодой, но не гусила, конечно, не скажи так, стойкий такой, морально сильный, короче, парень, заметил постороннее движение в дождливой ледяной темноте за контрольно-следовой полосой.

Это был нарушитель.

Заур Аткалаев мгновенно очнулся от сумрачно-реактивного состояния советского часового в начале смены под ледяным дождём ноябрьской ночью. Мгновенно разгорячившись, он сбросил с шапки капюшон плащ-палатки, расправив под шинелью и плащом плечи, выпростал моментально из-под плаща автомат, вдохнул полной широкой грудью влажный мороз, чтобы крикнуть наконец-то заветное: «Э-эбля, кто идёт, стой, эй!». Он давно дал себе слово, ещё в прошлом, первом, карауле, что обязательно поймает п***й какого немца-проверяющего, хоть командира части, или хоть даже подполковника Симакова, без разницы, короче, любого, подкрадывавшегося выцепить нарушение обязанностей часового и снять с караула, навеки, до дембеля посадив на ремень, поймает и повозит его мордой по земле, поигрывая над ним взведённым автоматом. (Сегодня, между прочим, дежурным по части как раз был майор Кошатин, известный любитель подкрасться к спящему часовому12, украсть магазин и засадить на губу.) Короче, Заур Аткалаев вдохнул нормально так воздуха и, короче, открыл рот кричать. Но во время этого вдоха Заур Аткалаев разглядел диверсанта и понял мгновеннейше, что это не проверяющий, не шпион, не человек, а шайтан, по-русски дьявол из фильма про всадника без головы. Что ему, Зауру Аткалаеву, одинокому в ночи, в бабушкиной ночи, внутри которой силы зла кишат кишмя и властвуют безраздельно, явился шайтан. А шайтан никогда не является без причины. И не уходит без съеденной души.

Прожектор жёг тьму, зрение у Заура было отменное, заступил на вышку он всего полчаса назад, ему было холодно, но он ещё не окоченел, служба его зае***а, разумеется, как всякого срочника, но он ещё не устал от неё и не собирался, он был цивилизованный человек, окончил школу на четвёрки, был активным комсомольцем, точно знал, что ему нужно поступить в партию к дембелю хотя бы кандидатом, готов был на многое ради этого, и дембельнуться обязательно старшим сержантом минимум, как старший брат, короче. И к брату в милицию.

Словом, он был нормальный такой парень, знающий, десять классов, современный, в семье был видеомагнитофон и тринадцать кассет, и политику партии понимал, и службу чувствовал со всеми её приличиями и обстоятельствами (недавно в кухонном наряде, где из двенадцати человек было девять дембелей, он второй зал сам накрыл, никто его не припрягал, но он, короче, увидел, что пацанам трудно вдвоём целую «кухню» мочить, такой был парень) — но бабушке с её жестокими вечерними сказками он верил больше, и эта вера совпадала с «Зловещими мертвецами» на кассете. В цепочке рефлексов «увидел — подумал — понял, что̀ видит» понятия «подумал» у него не было, и никогда не было, и сейчас конкретно тем более, и, поэтому, далее, увидев настоящего шайтана из бабушкиных сказок и американского кино Заур не испугался, — он состарился. Потерял яхь, честь, лицо, короче. Все потом говорили, что он разум потерял, спятил, с ума сошёл. Для родителей так говорили, короче.

...Всё было так отчётливо видно сверху, с вышки, в лежащем набок конусе белого света прожектора, развёрнутого по-над контрольно-следовой полосой на угол рва, полосе предстоящего. Дождь казался прозрачным на фоне стеклянной прозрачности ледяной корки, покрывшей за каких-то три часа и степь, и каждый её бугорок, и каждый сухой скелетик полыни, и забор, и колючую проволоку на заборе, каждую скобочку и каждую колючку, и рядовой Заур Аткалаев, обладавший орлиным зрением, разглядел человека без головы во всех подробностях, как только тот выбрался на четвереньках, толкая раной вперёд голову перед собой, из тьмы на вал рва13, отделявшего степь от охраняемой территории. Да там и было-то чуть больше десяти метров.

…На верхушке вала человек без головы задерживаться не стал. Он толкнул голову, она покатилась, и, съехав по льду на животе вслед за головой и подобравши её в луже, безголовый, мёртво распрямившись, ступил на КСП и заковылял по ней к забору. Вот эти шесть-десять метров «контрольки» оказались дорогой длинной и тяжёлой. Человек без головы трижды упал, дважды он терял направление, терял и время, нашаривая в оледеневших бороздах укатившуюся во время третьего падения голову. Минуты две шёл шесть метров, короче, гололёд был страшный. Наблюдать за мучениями шайтана было чрезвычайно тягостно, хотелось помочь. Он двигался вслепую, левым боком вперёд, ощупывая землю перед собой ногой. На ноге сохранились остатки носка. На правой сохранился сапог. Потлевшие, расползшиеся по швам бриджи пэ-ша14 и пёстрый серый прелый вшивник без ворота с короткими рукавами, надетый на бело-сизый торс мертвеца, впитали в себя годы подземной грязи, и дождь со льдом — шёл дождь со льдом — не успел ещё и пяди отмыть проглиненой насквозь ткани. Свою голову человек без головы держал кверху обрубком шеи, обеими руками прижимая её к животу лицом. Из гнилого месива над плечами торчал верх позвонка, ослепительно белый, сверкающий ярче, чем сверкали в луче прожектора мокро остеклённая земля, по которой человек без головы шёл, мокрый ледяной забор, к которому он шёл, мокрая ледяная колючая проволока поверх забора, ожидавшая его, острые, как трассеры, струи дождя из тьмы сверху. Всё было видно чрезвычайно отчётливо. Как на сцене. Видно было, как капли выбивают брызги из каких-то углублений в ране вокруг позвонка.

Всё видел Заур Аткалаев. И он стал старый, вялый и больной, беспомощный и как побитый, но он всё видел и видел шайтана, всё видел и видел и видел, и не мог не видеть его, и он состарился, короче, не как хороший, уважаемый старик, а как плохой старик, русский, слабый. Старик без лица, старик без потомков. Никто не заплачет, никто не придёт на соболезнование.

Нет сильных, в одиночку стоящих перед шайтаном. Только праведники в одиночку сильны перед шайтаном.

Заур Аткалаев не был праведником, и он был один. Со второй вышки, на которой стоял дембель пид****с Симаев, известный шестёрка подполковника Симакова, шайтана видно не было, она (вышка) была в двухстах метрах через территорию склада вооружений наискосок... Да п***й на Симаева, короче. Кровь в Зауре Аткалаеве так сразу остыла, как на утюг прыснули изо рта. А когда остывает кровь в человеке? Ц, не знаешь. Когда человек стареет кровь остывает у него. А когда он умирает, она тогда остыла уже, понял, короче? С каждым шагом шайтана Заур старел. Один шаг шайтана босой ногой — десять лет проходило в душе Заура. Шайтан приставлял ногу в сапоге — ещё десять лет, короче. Не испугался он, а состарился. Потерял яхь, уронил лицо, короче, честь потерял, ещё раз вам говорю. Стал отражением шайтана, сам стал шайтан, понялэ-э?

Шайтаны идут на запах труса, на запах шлюхи и на запах маленького ребёнка. Заур Аткалаев знал, что шайтан идёт прямо к нему, но не понимал, идёт к нему как к трусу, как к ребёнку или как к шлюхе. И было неважно, что между шайтаном и ним забор с колючей проволокой, а он, Заур, ещё и на вышке стоит, и автомат у него, и плащ у него брезентовый непромокаемый. Для шайтана это всё тьфу, по**й ему, неважно, короче.

Ясно, короче, он давил на спусковой крючок, и целился, но сами по себе руки у него стреляли и целились. А Заур умом забыл и про автомат, и про палец, и про предохранитель, короче, про всё вообще забыл. Шайтан сосал его душу, пил его кровь, еб** его мозг. Ты бы не забыл про оружие, когда к тебя мертвец без головы идёт?

Забыл бы я? Ц, не знаю, короче.

…Шайтан добрался до забора, и было уже ясно, что идёт он не прямо к Зауру, а чуть мимо него. Видимо он шёл по своим делам, не к Зауру конкретно. Но это не легче, увидевший шайтана уже проклят. Где-то между составляющих сейчас Заура старости, вялости и беспомощности реяло нечто — не мысль, а эмоция, — повелевающее ему, сыну Заура и внуку Вахида, — открыть, наконец, огонь, броситься, наконец, в смертный бой, чтоб хотя бы умереть, а не мучиться сто лет и ещё тысячу, ведь жизнь всё равно закончилась, к этому ведь всегда нужно быть готовым, как мужчине, короче. И Заур Аткалаев до сегодняшнего уверен был, что он готов. Но он не был.

Ты вялый больной безликий старик, так говорила сейчас ему его про̀клятая душа, пытаясь обмануть самое себя, договориться с собой, уговорить, оправдаться. Я просто старый больной старик, твердила она, я не ничтожный трус, моё лицо со мной. Я просто старый больной старик, я не ничтожный трус, моё лицо со мной... Я просто старый больной старик, я не ничтожный трус, моё лицо со мной... вот оно, смотрит на меня из рук безголового. Из меня смердит трусость и грех, я старик, шлюха и ребёнок, и сейчас моё потерянное лицо выдаст ему меня, и он придёт меня сосать. Возьмёт меня в рабство. Возьми меня в рабство. Я буду верно тебе служить.

Труп с головой в руках топтался у забора — в пяти метрах от Заура. Чтобы продолжать видеть его Зауру приходилось перегибаться через перила, высунувшись в бойницу. Потоптавшись, труп положил голову на лёд, на ухо, стриженным облезлым в рваных до кости складках затылком к Зауру. (А так важно было рассмотреть лицо головы, может быть, оно ничего, не злое!) Труп принялся ощупывать забор.

Крошка от зубной эмали наполняла зауров рот. Сквозь стук дождя по шапке и сзади по брезенту ему слышался скрежет когтей по бетону. Труп поднял свою голову, перекинул её через забор, через забор и через проволоку. Не было никаких сомнений, что, если он ничем не видит, то чем-то волшебным всё знает и чует. И про Заура тоже, короче, знает. Знает он про Заура, но, короче, как про муху про Заура знает, сидит на стене рядом муха, ну и что, короче, муха ведь.

Голова, вращаясь, сверкнула в полёте, брызги отлетели от неё, летящей, и с деревянным стуком она упала в лужу на ледяной асфальт внутри охраняемой территории склада вооружений.

Труп, ничем теперь не обременённый, очень естественно подпрыгнул, ухватился за верх забора, подтянулся, как сильный молодой, забросил ногу в носке, подтянул колено. Не-ет, двигался он не как мертвец, конечно, не как в кино на одной из тринадцати кассет, принадлежавших семье Аткалаевых, богатой, уважаемой в городе семье. (Было четырнадцать кассет, но про одну из них, плохую, узнал дед, специально приехал, отобрал у отца и спалил в тазике на балконе. Сто двадцать рублей та кассета стоила. А потом два дня сидел у телевизора, проверял остальные, ругался.) Не ковылял, короче, шайтан, не шаркал, нормально так двигался. А вот на проволоку внимания он не обращал, как мертвецу и полагается, проволоки не боялся, боли не чувствовал, кожи не жалел. Заур видел, как ломался дециметрами лёд на проволоке, как колючки впивались в мёртвую плоть, как резали бескровными полосами предплечья, раздирали гнилой вшивник, и как труп справляется, голыми ладонями отминая проволоку от себя, отцепляя от плоти колючки, чтобы не мешали, короче.

И вот шайтан стоит на заборе, коленями опираясь на провисшую проволоку, как будто отдыхая. А на самом деле показывая себя своему верному рабу, являя ему свою мощь, заставляя раба любоваться собой, своим равнодушием к боли. С равновесием у шайтана был порядок, хотя одежды теперь на нём, считай, и не было, на заборе он стоял свободно, будто на земле.

Постояв так, шайтан перенёс ноги своего трупа через проволоку и упал всем его телом вперёд, за пожарный ящик с песком. Теперь шайтан был на охраняемой территории официально.

На проволоке остались свисающие ошмётки плоти и мокрые тряпочки.

Тут Заур Аткалаев впервые за целый прошедший век перевёл живое ещё дыхание, проглотил острую кашу во рту, сел, где стоял, и, уже не опасаясь привлечь шайтана звуком, заскрёб по стальному полу каблуками, забивая себя в угол кабины, выставив перед собой автомат, но не как оружие, а как последнее препятствие. Плащ мешал бешено. Сверкал трассерами дождь на фоне зимнего пространства в освещённых проёмах бойниц и двери. Внизу, под вышкой было тихо. Не тихо было, короче, дождь шумел, но шайтана не было слышно. И Заур подумал.