Капитан сглотнул с кончика языка «пр-роклятые годы» и сказал:

— Аркадий Натанович, я профессионально знаю и нашу фантастику, и мировую. Я знаю, кто такой Горбовский, и почему он встал с одра. Не надо объяснять про ваших героев. Изучение фантастики входит в мои служебные обязанности. Но...

— Так-так-так. Стоп! Вот за это надо выпить. За изучение фантастики в рамках служебных обязанностей, — сказал Стругацкий, развеселившись, как спичка вспыхнула. Они чокнулись и выпили. И на посошок ещё хватит. Полбанки на двоих держу нынче как старший лейтенант, мелькнуло в голове. Вообще ни в одном глазу. — О чём бишь я? Так. Ладно, государственная тайна, расстрел, это всё зола. Но вы хоть вообразите, с Борисом-то быть как! Тут нужна конкретика, понимаете?..

Вот тут капитан что-то хотел сказать, но остановил себя, и Стругацкий не заметил момента.

— ...Это же вы только представьте: вот так сесть, поехать в Ленинград и там убедить Борьку, что это я не свихнулся от пьянства на старости лет... Это, товарищ капитан, я вам доложу, похуже министра обороны — Борька... Ему кубик ваш показывать надо!.. Да! Отдельная это проблема — Борис Натанович. Имейте в виду — в Москву его притащить очень сложно. Придётся врать, а я не люблю ему врать.

— Ленинград не проблема, Аркадий Натанович. В Ленинграде найдётся такая же вот комната. Только без... спиралей на стене, да глобуса там нет. Коньяк будет. Врать не придётся. Кубик покажу.

— А! Это дело другое... Тут-то его снова инфаркт и хватит, — заметил Стругацкий задумчиво, наблюдая за пополняющимся бокалом. — Он же не я, он же учёный, он же вцепится в ваш чёрный кубик... Как вы его называете?

— «Чёрный кубик».

— Аг-га... Да он просто его вам не отдаст обратно!.. — Они выпили. — И, главное, Кирилл, это ведь дело не дня, не месяца, — такое нам сотворить. Такой вот, как вы выразились, «Меморандум». Мы уже вялые, мы своё-то еле тянем. Я, во всяком случае.

— Если вы согласитесь, я хочу очень ясно это выразить, это официальная работа, и сумму определите вы. Я очень платёжеспособен. Я, мать его перемать, до сих пор привыкнуть не могу, насколько я платёжеспособен, — добавил он, глядя внутрь себя.

Впечатлившись, Стругацкий, тем не менее, отмахнулся.

— Погодите. Послушайте же. Вам вот что понять надо, Кирилл. Да! Вы вот меня поразили, даже увлекли. Но вот я сейчас домой пойду, лягу на свой диван... Уже завтра мне всё это покажется…

— Розыгрышем.

— Да не розыгрышем, конечно, не бывает таких розыгрышей, с натуральным генсеком в массовке... К чертям собачьим вы же мне всю мировую науку в голове перевернули своим кубиком... Воду он, видите ли, не вытесняет… Нет, не розыгрышем... но чем-то не очень серьёзным. Лично для меня! — добавил он поспешно. — Лично для меня... Чтобы мне всерьёз в это впрячься, так. Это же дело по гроб жизни. Старость херовая штука, Кирилл. — Стругацкий горестно покивал. — Не хочу я вам, действительно, трепачом показаться, хоть мы с вами и пять минут знакомы... Могут погибнуть люди? — спросил он.

И, задав этот вопрос, впервые на лице капитана Стругацкий увидел гримасу. Лицо у капитана вообще мало выражало эмоций, эмоции проскальзывали в интонациях, в действиях, как с этим кубиком, как он с ним играл, как о нём говорил, а лицо оставалось твёрдым, будто маска. Сейчас он словно удар пропустил, и дрогнуло лицо, что-то показало, выдало что-то запрещённое, что-то более настоящее, чем даже этот его фантастический кубик. Впрочем, капитан быстро справился. Он сам был из настоящих, и на своём месте.

— Я не знаю, Аркадий Натанович. Либо погибнут, либо не погибнут. Орёл-решка. Как в жизни.

— Там что же, прямо город?

— Да. Поблизости.

— И прямо в городе такие вот кубики?..

— Никак нет. Но один такой кубик берёт за... В общем, достаёт. Достаёт до города.

— Массаракш, — сказал Стругацкий сам для себя неожиданно, не рисуясь. — Но чем же вам поможет подобный наш... «Меморандум»?

— Польза инструкций, — ответил капитан.

— А! — сказал Стругацкий. — Чтобы, когда если что, никто не выдумывал, а сразу.

— Так точно. На основании вашей модели причина легендируется, составляются инструкции, закладываются в конверты, конверты — в сейфы...

— А! — повторил Стругацкий. И воцарилось молчание. Даже так: воцарилось и длилось минут пять очень насыщенное молчание. Его нарушил всё-таки капитан.

— Ещё выпьете? У меня есть.

— Нет, — сказал Стругацкий и прокашлялся. Он уже работал, он примерно представил уже, с чего там начать, да и припомнилось кое-что из обсуждений «Пикника» с Бобом, даже в черновик не попавшее, сигареты ещё у нас кончились, шли по обочине к ларьку станционному и придумывали наперебой... Ему потребовалось усилие, чтобы вернуться в кабинет капитана Кирилла, и ещё дополнительно помотать головой пришлось, отгоняя талант. — Мы, в общем, с Борисом в двадцатых числах так и так должны встречаться... В Репино.

— Вот как! — сказал капитан.

— По своей работе, — объяснил Стругацкий и попыкал губами. Продолжения не последовало. — Ну что ж. А который сейчас может быть час?

— Половина четвёртого.

— Ох ты тох ты, — сказал Стругацкий. Капитан развёл руками. Стругацкий вдруг осознал, что давно понял, что у капитана нет на руках часов. Определяет время с большой точностью без часов. Где я это читал? Или я это опять писал?.. Может, он ещё и бессмертен заодно?

— Пора и честь знать, — сказал Стругацкий, отряхивая колени брюк7 от несуществующих пылинок. — Как вы полагаете, Кирилл? Закончим?

— Больше я всё равно вам сегодня ничего не скажу, я сказал всё, что мог, Аркадий Натанович. Что сейчас мог. Дадите согласие — обо многом ещё поговорим. Теперь дело за вами. Я могу только надеяться. Не приводом же вас мобилизовать.

— А вы вообще согласовывали наше участие… — Стругацкий кивнул в ту сторону, куда, по его мнению, ушёл Горбачёв, и одновременно опять указывая пальцем вверх, уточняя. — Или я это уже спрашивал?

— С генеральным — всё согласовывал, Аркадий Натанович. Путём уведомления. Запретить мне они что-то пытаются, но никогда не запрещают. Не могут. Некому, кроме Горбачёва. Так заведено. Дело за вами.

Стругацкий поднялся со стула.

— Надо мне дома подумать, пойду-ка я домой... — сказал он и замолк на полуслове. Напряжённо прислушиваясь к каким-то своим ощущениям и стараясь, чтобы на его лице ничего не отражалось, как на капитановом. Эти старания и проступили, что̀ он тут же и сообразил, коротко взглянул на капитана, понявшего это, и, фыркнув в усы, объяснил недовольным, вынужденным тоном:

— Странно я себя чувствую как-то, вот что. Поддатый молодой Стругацкий по снежной праздничной Москве. Шагал весёлый, как на б****и... Очень странно, Кирилл. И Горбачёв за вас просил... Так. Вы что же, действительно меня отвезёте домой? Уж вывести на улицу меня точно надо: не найду я дороги в этих революционных казематах.

Капитан поднялся тоже.

— Я благодарю вас за потраченное время, Аркадий Натанович, очень надеюсь, что к предложению о сотрудничестве вы и ваш брат отнесётесь серьёзно, — сказал он торжественно. — Я отвезу вас домой, разумеется. И позже свяжусь с вами по домашнему телефону. Назовусь Адидасом. — Стругацкий фыркнул и махнул рукой — с удовольствием, впрочем. — Кириллом, конечно. И, в зависимости от принятого вами решения, мы с вами обсудим, как и что вы расскажете Борису Натановичу. Или не расскажете. И присутствовать ли мне при этом. Хорошо? Это не приказ, это пожелание. Хорошо?

Стругацкий кивнул.

— Через неделю позвонить будет нормально? — уточнил капитан.

Стругацкий кивнул.

— Через неделю — нормально. Главное — что б не прямо завтра. Ну, что, товарищ капитан Кирилл? Поехали?

— Не забудьте трость, — сказал капитан. (Стругацкий завертел головой и хлопнул себя по бокам.) — Она — вон, у стола. Да, вот ещё! — спохватился капитан. — У меня к вам просьба. — Стругацкий, уже стоя с тростью, поднял брови вопросительно. Таки автограф. Так всегда. Но — заслужил, заслужил капитан Кирилл. С личным посвящением. «Удивившему меня Кириллу» напишу. — Образец вашего ДНК, Аркадий Натанович.

— Че... Чего вы сказали?! — спросил Стругацкий с выражением.

— «Дезоксирибонуклеиновая» я сейчас не выговорю, не пытайте. ДНК. Да всё просто, никаких уколов, ватка на спичке, и потереть нёбо изнутри. И ватку в пробирку. И в холодильник. Очень вас прошу.

— Вы опять не шутите, что ли? Ну совсем, Кирилл Батькович, чушь какая-то, воля ваша!

— Никак нет, Аркадий Натанович, — проговорил капитан серьёзно и тщательно. — Ей-богу, не чушь. Очень прошу.

Да. Всё это как-то, чёрт его знает, как, но очень хорошо друг к другу подходит. Очень всё внушительно, и сложно и просто одновременно, чёрт побери. Архинепонятно, но страшно реалистично. Как по-настоящему. Протестовать? Потребовать адвоката? Перекреститься, и инопланетный капитан провалится сквозь этот, им же самим мытый, паркет? А капитан уже протягивал ватку на палочке, взявшуюся у него, как у Арутюна Акопяна, откуда-то. Проще было подчиниться. Проще — или дешевле? Стругацкий повозил этим прибором во рту под усами и бросил его ваткой вниз в подставленную пробирку. Пробирку капитан и в самом деле заткнул пробкой и отнёс в холодильник. Чёрт знает что. Просто чёрт знает, что! Неужели всё это правда? И что это за правда? И если это правда — мне она зачем? Плохо без неё мне было? Сказали же ясно — через сто лет на северном полюсе планете Плутон. Что было непонятно? Учишь их, учишь...

Так. Стоп.

— Спасибо, Аркадий Натанович, — сказал капитан, стоя перед ним, как Волк перед Марьей-Царевной, уже со своим портфелем в руке. Он всегда очень бережно относился к своему... Тьфу! Что?

— Что? — переспросил он.

— Номер телефона, по которому вы в любой момент можете передать для меня сообщение. Или — на любой крайний случай. На самый любой, Аркадий Натанович. Представьтесь, и скажите, что вам нужно. А не позвоните — значит, не позвоните.

Бумажку квадратиком визитную карточку ему капитан протягивал. Стругацкий, не кобенясь, молча взял визитку и спрятал в нагрудный карман, к авторучке.

— Спасибо, — повторил капитан.

— Не за что, — сказал Стругацкий, отдуваясь. — Пойдёмте уже, Кирилл. Задали вы мне жару. Лучше бы уж вербовали.

И они пошли.

Дальше всё двигалось очень быстро и легко. Капитан помог Стругацкому одеться в прихожей, запер свою таинственную лунно-библиотечную комнату, ладком-рядком вышли в коридор. В коридоре вместе расписались в журнале у подполковника. И «приглашение» пришлось тут же оставить. Никаких доказательств, словом. Капитан приказал подполковнику водителя к машине, развеяв возникшие в прихожей опасения Стругацкого, что капитан под градусом повезёт его, последнюю надежду человечества перед лицом инопланетного вторжения, сам, поддатым. Хотя и нормально так капитан держит без закуси, явно что — и голова здоровая, и опыт большой. После тамбура свернули не направо, не на лестницу, а в другую дверь, за которой оказался небольшой пустой холл, а в холле оказался лифт, провались они все, анацефалы. Заводился этот лифт особым ключом, каковой нашёлся у капитана на здоровенной связке, где Стругацкий приметил ещё и несколько кругленьких оловянных печатей, вызвавших у него в памяти полтора десятка воспоминаний разом. Ехали всего три этажа, а кнопок всего было шесть. Строят, понимаешь. Маленький подъезд без никакой охраны. Двустворчатая дверь на улицу. И всё?! Шум Москвы из-за бетонного, в два стругацких роста, забора — как будто радио включили на полную. Дочерна чистый дворик, свежий асфальт. Стругацкий легко вдохнул два литра свежайшего морозцу. Стоянка под забором. Несколько автомобилей. Чёрная «Волга» плюс несколько разноцветных «жигулей», явно личных.

Капитан (не накинувший даже шинели на рубашку) указал на «Волгу». Малый в штатской курточке возник рядом с машиной, встал «смирно», молвил: «Коростылёв», и сразу стушевался. Сели на заднее сиденье, Стругацкий справа, капитан слева, поехали. Портфель с пистолетом и «чёрным кубиком» внутри капитан поставил между ними. Обогнули это здание, потом второе, потом арка в следующем здании, вторая арка, везде милиция в квадратных «стаканах», шлагбаумы бесконечные, но нигде не остановили, все честь отдают ещё издали, поворот, снова поворот. Стругацкий прикрыл глаза. ЦК действительно занимал целый квартал, но не в этом было дело. Стругацкий поразительно хорошо себя чувствовал, и ему сильней, чем иногда хочется почесаться, хотелось всё время щупать как будто отсутствующие у него колени. Но он почему-то сдерживался до самого дома, словно чем-то от капитана этого, казалось бы — щенка, заразившись... чем-то величественным, и человеческие, естественные побуждения теперь не подобали... По пути не разговаривали, совсем. Малый в штатском вёл машину великолепно, это сразу чувствуется задницей и спиной, когда тебя везёт классный шофёр, знающий дорогу к цели. Доехали, показалось, мгновенно, хотя движение сегодня было хорошее, предпраздничное. Улицы были красным-красны от кумача, милиция поголовно была в белых портупеях. Свернули с Вернадского, свернули во двор и сразу же встали у подъезда. «Жигули» Юры Чернякова, разумеется, уже были тут, двумя колёсами на бордюре.

Когда Стругацкий, коротко попрощавшись, вышел, стукаясь тростью, капитан вдруг окликнул его и, выступив одной ногой из кабины, поверх крыши её, сказал:

— Аркадий Натанович, личный вопрос позвольте. Читательский.

Остановившись вполоборота, Стругацкий согласно-поощряюще мымыкнул.

— У вас, помните, такой Гнойный Прыщ в «Хромой судьбе»? — спросил капитан, действительно, голосом обычного книголюба. Стругацкий хорошо знал эту интонацию. Потом он всё-таки попросит автограф, конечно. Или это — «запоминается последняя фраза»? Ладно, это я завтра обо всём подумаю... Ох, лет бы сорок мне сейчас!.. Тогда бы я быстро разобрался, так или иначе... Но почему не болят ноги? Надо выпить или не надо? Надо. И оно есть.