Снарядились и выехали из Беженска тремя казёнными хаммерами душным вечером 21 июля 1993 года.

Разбили базок, переночевали у костра. Гений спал хорошо, остальные трепались у костра, внутренне готовясь. Разбудил Гения звук собственного имени: перед рассветом разговор у костра зашёл о нём.

Вышли. Неторопливо потянули совершенно оригинальный трек. Тремя днями раньше Блинчук объявил общий запрет на выход. Со всем уважением, человечно по городскому матюгальнику попросил бедован не хамить. Раз речь шла о Гении, то решено было уважить главного скурмача, поспособствовать, остаться по домам. И, нелишне повторить, всем было интересно, возьмёт ли Гений КЦ, или всё. Недоступность прямого хода вглубь Зоны с юга, через прилично изученный жилмассив, всех давно бесила, обходные восточные и северные пути были и объективно и субъективно длинны, и опасны.

Трек Гению нужно было тянуть по ерику Ближнему, бывшей Терновой балке, по правому берегу этого, обвалившегося от старости, длиннющего оврага. Начиная от самой от Волгоградской области. Нет, серьёзно, выходной базок Гена оборудовал аж в Волгоградской области, в километре от «нейтралки», у расселённого села Тунина (прозванного бедованами «Татуином»), у запруды.

Провожающие (от Блинчука поехал сам Коростылёв, от бедован сам Шухарт, и за компанию начальник казахской канцелярии комендатуры Жетес Уразаев, подполковник) и выходные ходилы, узнав, откуда и как Гений намерен идти, обалдели. Двадцать один километр объективный в одну сторону только по карте трек! До Пяти Углов, элементарно достижимых с других точек выхода, провешенных-прохоженных, восемнадцать с половиной! Зачем? Почему? Что за чушь?

Джаляп чуть было не обиделся, вообразив, что Гена всего-навсего продолжает дурить Блинчука. Но Гена объяснил им всем, что свою чуйку знает досконально, держит под хвостом и в сухости, хоть и треплетесь вы все, что дело не в чуйке, а что у Гены какие-то то ли с Дуновением, то ли не с Дуновением духовные контакты третьей степени, а то ли вообще Папаша ему, Гене, карты тайного знания рисует радугами на воздухе; в общем, кто ответит, тот и объяснит... Ребятам из «Двух труб» Гений что-то вроде бы говорил накануне мельком, что-то про воду толковал, что по воде ходить надо, заранее, с Земли зайдя, а Ближний по-над городом единый такой вариант и есть... На «едином варианте», согласно легенде, Гений опомнился, оборвал себя, залил откровение пивом, и мертвец Петрович, заслушавшийся, крякнул с досады, а спаситель Петровича Вадик-Фенимор пожал плечами, да и отвернулся безразлично-лояльно, уставился в телевизор, где «кинопанорамного» Высоцкого прилюдно пытал абстинентный синдром100... Не делятся трекеры картами или планами, грех смертный перед Матушкой и мошной, и нельзя настаивать...

В общем, Гена лишь глянул в душу Джаляпу сквозь костёр, и поверил ему Джаляп, а военспецам деваться некуда было, а провожающие и должны были помалкивать, и они помалкивали.

Вышли с солнышком, протянули до «нейтралки», на «нейтралке» пересидели «приветствие», одинаковое у всех четверых, так уж сложилось. Очухались, прополоскали рты, пересекли «нейтралку» (всё это — не удаляясь от ерика, от воды, вода — это очень важно, ведомые, сказал Гений на входе выхода) — и вошли в Беду.

Трек по Ближнему — единственный известный тогда трек в командный центр, в прилегающие окрестности и к траверсу на Второй Эпицентр — известен теперь именно как «трек гения», но никто не помнит и не знает, кто был тот гений. Большая часть дороги проходит буквально в шагах от всем известных треков «Калоша» и «Д-3», но перейти с них на него нельзя. Взять трек возможно лишь от самого начала, от Татуина, от превратившегося в рабочую достопримечательность базка101. «Трек гения» — первый в истории «ритуал», а применить его в следующий раз на другом маршруте смогли только через семь лет. И вот здесь следует открыть, что трек свой гениальный последний, сам Геннадий «Гений» не завершил, протянув по нему 13 километров 51 метр до своей гибели в 27 часов 10 минут по московскому времени 30 декабря 1988 года. В гении был записан Джаляп.

Шли нормальным гуськом по правому берегу. Нейтралку и первые километры по степи на юго-восток, к городу выпали между заброшенной ещё в семидесятых микроточкой забытого назначения и улицей Нильского, выдающейся из города строго вертикально и ведущей в дачное товарищество «Родник». Вместе с ериком свернули на восток. Кромкой жилмассива пошли параллельно и в виду Бродвея.

Ерик постепенно мелел и сох. После старого военного кладбища даже луж не осталось, камыши да грязь, но воздух над канаво-овражком оставался влажный, хорошо ощущаемый, шли, как в тоннеле, упруго, зряче, даже бамперы довольно уверенно себя двигали, работая в авангарде. И вообще участники уже оценили надёжность ведущего, манеру прохождения трека, о чём Джаляп не преминул шепнуть ему во время какого-то перекура: «Идём такие, джаляп-джаляп, как в цирке, сверхфайно делаешь, Гена!»

За насыпью мостика в третий раз за утро поменялись местами: бампером вышел Джаляп с марлевой осьминожкой «рисок» на отставленной левой руке, за ним топтал военспец лейтенант Полуяров Леонид с РПК наизготовку (до кладбища мелкой злой «мехни» с пустыря огрызалось на группу довольно много, и даже стеклянной «мехни» было замечено несколько пригоршней в траве), за Полуяровым шагал на пятках, часто поглядывая в «генштабку» в целлофане, сам Гений, и закрывал пока группу старший лейтенант Баталов Андрей. У всех ведомых были колёсные «Golf Bags» с вешками, почти двумя сотнями общим числом (разумеется, «кенгурящий» в авангарде ведомый передавал свою сумку Гению). Снаряжены в остальном все были одинаково, хорошие каски, прочные летние оранжевые робы, прыжковые ботинки. Противогазы с двадцатиминутным кислородом, «реморализаторы» — РПК, два «сорок седьмых», у всех ТТ. Воды по три литра, еда «сникерсами» и козинаками. Чистые по локоть руки, открытые уши. Никакой оптики, никакого золота. Негорючие блокноты, карандаши. Маркеры для вешек. Мелочёвка. Стропорезы. Гайки разновесные, достат.кол. Марля, шёлк, ситец в полосках. Шагомеры «Заря».

Никаких часов.

Погода над Зоной на Земле стояла третью неделю одинаковая, ни единого дождичка, жара — 35 в тени, так что метеолокали снивелировались, резких движений не ожидалось. По всему пройденному впервые в истории треку в степи ни единой «времянки» не встретилось им также. Были «тяжести», был метановый карман, была довольно сложная «королева дорог», «двадцатый номер» и вроде бы был «троллейбус», но то ли разряженный, то ли недоразвитый102. Ништяков было по новому треку немного, что и понятно, степь есть степь. Да и не искала группа ништяков.

Бродвей тянулся, как сказано, параллельно ходу в двухстах метрах справа через бугристый пустырь. Заметили вдруг, что по Бродвею кто-то из непримиримых одиноких отважно тащится, горбясь, в обратную сторону, к «Двум Трубам». Джаляп, поборник правил, попытался зорко разглядеть негодяя103, кто он там, чтобы, если Матушка позволит с выхода живым вернуться, предъявить гаду, но за двести метров, да без запрещённой оптики, — сами понимаете, и в коня сеном не попасть, так что Беда с ним, с путешественником. Пренебрегли. Не кричать же через весь пустырь, через тяжёлое место, как раз посерёд пустыря, развалившееся.

Сорока метрами позже прошли известную обвешенную «залапу» со старыми трупами Невельского и Побратима внутри. Здесь почти соприкоснулись со знакомыми местами. Приостанавливаясь на траверзе павших, крестились прилично104. На Побратиме, узнаваемом по жёлтой хоккейной каске, сверху, на спине, сидела, вцепившись корнями в закостеневшие складки брезентовой накидки, крупная стеклянная бессмысленная слепая тварь — мешанина бутылочного стекла и обрывков сетки-рабицы, беспорядочно простреленная живыми цветущими побегами терескена. «Нет!» — сказал Гений, и Джаляп, уже прицелившийся из «сорок седьмого», и Полуяров из ТТ, одновременно расслабились и включили предохранители обратно.

Невельской и Побратим когда-то шли куда-то в степь, почти прямым углом от Бродвея, успев провесить через пустырь безопасный отнорок в четыре вешки (из пластмассовых половых щёток). Шли в связке, потому и погибли оба, и Побратим наверняка успел понять, что всё.

Могильная «залапа» на карте Гения отмечалась крупной птичкой, десятью метрами далее он был намерен спускаться в ерик, и там уже по ходу дела соображать, куда105. Правый берег перекрывала известная всем «прокруста-63», сворачивать к городу Гений не хотел. Нужно было «рискнуть»106.

Гений, остановив группу и оставив сумку с вешками хранить место, прошёл мимо Полуярова и встал за спиной Джаляпа, шумно нюхающего воздух. Джаляп вопросительно повернул ухо, Гений сказал «давай», Джаляп выбрал лёгкую свежую шёлковую «риску» и, «джаляпнув» сквозь зубы, очень хорошо пустил её навесом в овраг. От берега до берега было метров двенадцать, три метра глубина, крутые откосы, камыш с проплешинами. «Риска» прошла хорошо, канула в камыше, стукнув о сухое в середине оврага.

Ждали. Ни ветерка, ни ветерочка, льёт потоком патоку солнце. Около одиннадцати по внутреннему чувству и по плотности городской розоватой дымки, неопределяемым никакими приборами аномальным летним испарением от асфальта. Ждали. «Ещё одну», — приказал Гений. Вторая «риска» ушла точно за первой, даже звонкий щелчок от попадания гайки в гайку все услышали. Ждали. «Долго стоим!» — хотелось сказать всем.

Можно, можно было не рисковать, пройти между Невельско-Побратимовским «залапом» и «прокрустой», там было провешено в обе стороны, когда пытались трупы неудачливых ходил из ловушки вынуть. Метра три там было в самой узости, целый бульвар. «Оригинальничаешь, Гена!» — вертелось на языке у Джаляпа. Было, было что-то, на том берегу ерика, метрах в пятнадцати, было. Джаляп не хотел «рисковать» через ерик на ту сторону и сам, и Гений его не заставлял, тоже чуял что-то непонятно-явное, что даже «риской» издали беспокоить не стоит... А в сухом овраге, ниже горизонта, между неудобных откосов выше головы в камыше идти было ну просто откровенно страшно. Сворачивать направо надо было, к городу.

— Там сидит что-то, Гена, — сказал Джаляп с чувством.

— Да, — сказал Гений. — Сидит. Не вижу опорных, но что-то там сидит, и прямо на берегу. Широкое.

— Ну, может быть и не злое. Орёл — решка, — сказал Джаляп. — Давай кенгурнём, чего. Я и кенгурну. Хотя бы на склон выйду. Матушка милостива.

Гений молчал.

— Вправо же можно, — сказал издалека Баталов. Гений мельком оглянулся: лейтенант стоял спиной, прилежно закрывал группу, держа на прицеле побратимовского наездничка.

— Можно лейтенантскую лейтенантиху, — громко сказал Джаляп. (Всякое скурмачьё будет тут ещё.)

Вот с этого момента начиная трое свидетелей помнили и не помнили совершенно разное.

— Не хотелось бы попасть на станцию, — вроде бы сказал Гений. Он говорил тихо, слышал его лишь Джаляп. — А если свернём сейчас на отнорок — придётся.

— А что станция, станция она и есть станция. Ну да, четыреста мэ до вагондепо, шестьсот до станции, и снова по «тридцать второму» треку к ерику обратно, мимо «Бетонки». Хожено-перехожено, только что не езжено. Минус полтора часа, зато джаляпных. Нет?

— Я там никогда не хожу, Артур, — соврал Гений.

— Почему? А как же ты — «Пять Углов», «85-й километр», и вообще? Ты же оттуда не вылезаешь.

— Кривой дорогой ближе. Это я со старых кварталов хожу.

— А что так несуразно-то, извини? Личное что-то, что ли? — спросил Джаляп, обернувшись и глядя на Гения в упор.

— Личное? Да, личное... Неважно... Да нет, смысла нет. Нельзя удаляться от ерика, во влажном коридоре надо идти... Короче, перебираемся на тот берег здесь. Ничего там страшного нет, Джаляп. Запомни это.

Дальше Гений поступил ровно наоборот. Он хлопнул Джаляпа дружески по плечу, развернул его, легонько направляя, лицом к городу, показал ладонью направление «прямо» в проход между «прокрустой» и «залапой», и ещё подтолкнул в спину. Без малейшего удивления Джаляп зашагал прочь от ерика к первой виднеющейся в буграх и мусорных травах пустыря вешке спасателей, уже почти современной. С этого момента ничего про Гения он не помнил, а предельно точно сказать — никогда не знал его.

Гений дважды цыкнул зубом, отдавая следующему ведомому приказ «пшёл», и Полуяров подчинился. Миновав Гения, он тоже перестал о нём знать. Джаляп вёл группу, а Полуяров удивлялся энтузиазму этого рейтингового смаглера, кенгурящего всё утро, как простой турист.

Гений вернулся на шесть шагов назад и занял своё место в веренице. Сумка с вешками была лёгкой, катилась легко, легко бралась и на вес, когда мешали ей катиться бурьян с чертополохом. Ему уже хотелось её оставить, бросить, но он сдерживался, потому что живым она была нужна.

Впрочем, он понимал, что и сам он жив, просто жив по-другому, и попить он был не прочь, но пить группе было ещё рано, а вот шоколадку сжевать вполне можно и хочется. Никаких сюрпризов на «спасательном» отнорке не было, Джаляп рулил уверенно, уверенно шёл Полуяров, кантуя свою ношу без малейших усилий, здоровый парень, Баталов позади тоже никаких беспокойств у Гения не вызывал.

Вагондепо быстро приближалось. На стоянке перед ним стояли на широком языке поза-поза-позапрошлогоднего грязного снега пять автомашин, выровненных по росту гитикой «сажень с косой», у стоящей на правом фланге почти целой «буханки», с чуть примятой крышей всё так же горели фары, водительская дверца была распахнута, а в затвердевшем снегу под ней оставались последние следы валенок того голого до пояса человека, обернувшегося в 88 году на оклик Гены Генагульчина и тут же испарившегося. Вот тут я выскочил из-за угла, увидел этого парня в ватных штанах и узких валенках, ковыряющего в замке водительской дверцы ключом, я крикнул «Эй, что происходит?!», а он рванул дверцу, обернулся ко мне и исчез. Дверца ещё качнулась, когда он её выпустил, исчезнув... И тут же включилась «сажень», саданула по машинам наискось, сминая железо, так что дальний от меня «пирожок» защитного цвета превратился в лепёшку, весело подскочили освободившиеся левые колёса и покатились, и одно застряло в снегу, мы только что мимо него прошли.