Последний мой круг, думал Гений, обходя след-в-след за Джаляпом и Полуяровым небольшую «двадцатку» и маяча свободной левой рукой Баталову, чтобы и тот след-в-след здесь делал. Тринадцатый. Красиво придумала Матушка. А ведь уже прозрачней я, чем обычно, заметил Гений, рассматривая окружающее сквозь левую руку, стираюсь потихоньку, верно я когда-то понял, где выход, где в круге, в кольце этом поганом, прореха, трещина, где меня ждёт Дуновение и Земля.

Не выпустить бы вешки, дотащить бы; впрочем, что это я, спохватился он, им же возвращаться прямо тут же, подберут! Но Баталов шёл сзади, и Гений всё-таки дотащил «Golf Bags» до места.

Он уже видел свою старую рыжую куртку под стенкой канатного сарая, дневной свет начинал меркнуть.

Джаляп перешагнул куртку, проходом активировав гитику, Полуяров её открыл. Первые разы я тормозил, вспомнил Гений, без остановки шагая в ночь Зарницы.

Баталов свернул за угол сарая вслед за остальными. Его ждали. Он тоже остановился.

— Так, — сказал Джаляп. — Что не то?

— Что-то не то, — сказал Полуяров и его вдруг вырвало.

— Кого ждём-то? — спросил Баталов весело. — Смотрите, вышли же из застройки! Ну ты, гражданин, даёшь! — сказал он Джаляпу, и Джаляп, сообразив, что они, кажется, провесили КЦ, не полез в бутылку глубоко.

— Не груби, военный, — вежливо сказал он. — Но ты и прав ведь!

— Мужчина ты, ведущий, — сказал Полуяров, вытираясь рукавами. — Ну, что, теперь давай я кенгурну?

— Это тебе по жизни предстоит, — незлобиво ответил Джаляп. — Эй, Баталер! Вешку на углу-то поставь!

И они поставили вешку, и пошли к КЦ, торя остаток последнего трека Гения.

Гений в это время поднимался с карачек в уже опустевшем Капустине-88. Каждый раз он при переходе падал, горизонт здесь не совпадал с горизонтом там градусов на восемьдесят. Как ступеньку не замечаешь.

И как каждый раз, когда он приходил сюда сам, а не погибал в неправильный день в неправильном месте Зоны, из-за угла сарая выглядывала Дуновение107.

— Здравствуй, — прохрипел Гений. — Это тринадцатый.

Она ждала.

— Я провесил весь восток. Я нашёл второй проходной вагон в составе мотовоза.

Она заулыбалась, выставила длиннющую сияющую ногу из-за стены и коснулась пальчиками грязного асфальта. Как будто награждая.

— Я могу теперь уйти?

Она кусала губку, сдерживая улыбку. Теперь ждал он, упираясь ладонями в стену, на трясущихся ногах. Даже призрак бабы не упустит счастья помурыжить мужика, промелькнуло у него в голове. Но она тут же заулыбалась, кивнула ему, высунулась из-за угла по пояс, послала воздушный поцелуй и тут же скрылась, но он успел разглядеть её, неприкрытую ничем, грудь.

— Первый в мире! — сказал он.

Он огляделся. Он знал куда ему бежать, он точно знал, что все ловушки, все воздействия, все обманки сегодня будут видеть в нём своего и пропустят его беспрепятственно. Он поднял заскорузлую грязную куртку и отлепился от стены. У здания вокзала ноги обрели уверенность. Город в Зарнице отличался от привычного города Зоны. Этот город был очень стар, в нём не было снега, в нём было очень мало воздуха, но это было единственное неудобство. Древние фонари светили нездоровым оранжевым светом, окна не горели, а тлели.

Он наискосок через территорию автобата, где бодались «буханка» на двух многосуставчатых ногах и тупой многощупальцевый уазик, не обратившие на Гения ни малейшего внимания, пробежал девятнадцатый и двадцатый кварталы, пересёк аллею Космонавтов, проламываясь через трухлявые гибриды городских яблонь с рядовым кизильником, побежал по Мира. Справа шёл забор госпиталя, где горел сейчас Папаша Калитин, и где в том же огне росла дочь его Яна. Слева, из зарослей Комсомольского парка смотрели на него отображения пропавших без вести горожан. Этого он не ожидал, честно сказать, ему пришлось бороться с паникой108. Но он справился, выскочил к забору, отдышался, постояв на колене, пролез под шлагбаумом.

Никаких больше приколов с длиннотами, временными и пространственными, никаких обходных путей и воздушных тупиков. Город пропустил его мимо себя за нормальные, довоенные полчаса.

Автостоянка с командирской «волгой» и «запорожцем» определяла внешнюю границу будущей «нейтралки».

Он сделал шаг и очнулся на скамейке в кармане слева от входа в метро на Павелецком. Он сидел здесь два десятка лет назад, борясь с желанием выбросить билет и уйти домой. Он не хотел ехать в Махачкалу, да ещё кружными путями, да ещё с двумя тысячами долларов. Не нужен был ему этот «Жигуль». Он плохо водил машину, он не любил водить машину. В поезд тогда он запрыгнул уже на ходу.

Он сидел, приходя в себя. Старая грязная куртка, инкарнация той, что была на его плечах сейчас, лежала на коленях. Люди, садящиеся сейчас в поезд до Астрахани. И те, что подсядут по пути, будут в прицепных вагонах в Волжском… Не они ли сейчас смотрели на меня в парке голодными глазами?

Но он ничего не мог сделать.

Он поднялся, кинул грязную, двадцать (или сколько?) лет пролежавшую в Зоне, куртку на скамейку, но всё же остановился и проверил внутренний вшитый мамой карман. Пакет с деньгами был там! Он проверил карман на новой. И тут он был! Он размышлял меньше секунды. Это могла быть последняя ловушка, как в сказках. Но скорей всего ловушки не было. Обычный дубль, как часто бывает в обычной Зоне. Которая завтра захватит огромный кусок земной территории…

Он оставил старую куртку с деньгами на скамейке, вошёл в метро и купил свежий жетончик, хотя в кармане у него было ещё штук шесть.

А через четыре года, в новой России, он сядет в самолёт и полетит на Гаваи. Где его помнят тем Геной, но не знают, что он Гений.

…Нам уже принесли чеки, когда я спросил:

— Кто же эта девушка, Геннадий Микаэлевич?

Он поиграл кожей на лбу. Пожал плечами.

— Дуновение, — сказал он. — Вы ведь спрашиваете не про девушку, вы спрашиваете «что такое Зона». Б-беда-Матушка… Я не знаю. Но вот что я знаю, Сергей. Зона жестка, но не злонамерена. Иначе — зачем бы она меня использовала? Ведь я был отмычкой. Я был просто отмычкой. Ей-же-ей, не хотела Зона нам навредить… Но так получилось, так вышло, не было у неё иного выбора.

— То есть девушка — это Зона и есть? Дурацкий вопрос… — сказал я.

— И ответ был бы тоже дурацкий, — сказал он. — Нет. Уверен, нет. Мне кажется… Может, это у меня профессиональное… Это компенсация. Дуновение — это к-компенсация. Мои треки. Луна. «Стеллино варенье». Фениморовский «философский карьер». Молодчина он, к-кстати, с к-карьером этим, вы согласны?.. Ну и «Камино», Лес-Шатун. Нам здорово заплатили, по-моему. За неудобства.

— Сколько людей погибло, — возразил я.

— Знаете, я погиб раз десять раз. В Зоне, не в моей гитике, я имею в виду, в других. Однажды в перестрелке. Однажды меня разорвало «Рубиком». Совсем близко от «Двух труб». На знакомом треке. Облажался! Ощущения непередаваемые. Когда уже попался, и стоишь, зная, что всё, что пошевелишься, и в-всё, да ещё и смотришь на себя, разрезанного на кубики, со стороны… — Он вдруг полез во внутренний карман пиджака, я подумал, что разговор окончен, но он, достав, действительно, здоровенный старомодный бумажник, не карточку из него вынул, а довольно толстый зиппер с какой-то бумагой внутри. — Читали? — спросил он, разворачивая передо мной на столе несколько больших листов. Прошла тысяча лет, но я сразу их узнал, до того, как он спросил: —Узнаёте?

— Узнаю, — сказал я. — Знание — сила, 84 год.

— Я выдирал их в библиотеке Беженска каждый раз первым делом, — пояснил он. — И носил с собой с тех пор. И буду носить до смерти. Вы ведь хотели напоследок спросить…

— Да. Хотел… — сказал я, прикладывая телефон к карточке с чеком, чтобы заплатить за себя. Разговор был окончен, и он мог бы ничего больше не говорить, кроме, разве что, «всего доброго» или «приятно было поговорить». Но он сказал, потому что он ждал этой возможности больше тридцати лет.

— По мне так хоть к чертям в ад, ч-чем обратно, — сказал он. — Нет. Я не жалею. Меня отпустили чистым. И, в-вдобавок, мне отлично заплатили.

ЭПИЛОГ

Телевизор работал без звука. Горбачёв смотрел на экран, держа очки за дужку, словно лорнет. Кремль, маковка, приспущен государственный флаг СССР. Появился Кириллов, заговорил. Текст сегодняшнего обращения к народу лежал перед Горбачёвым поверх здоровенной картонной папки с житкуровскими материалами. «Сегодня, пятого января тысяча девятьсот восемьдесят девятого года второй день всесоюзного траура по жертвам падения газового метеорита в Астраханской области...» Горбачёв отложил очки, нажал кнопку на пульте, телевизор погас. Чай остыл, плавающий ломтик лимона без шкурки походил на раздавленную медузу. Горбачёв аккуратно, не давая бытовому раздражению воли, как будто всё в порядке, перенёс блюдце с чашкой на чайный столик у правой стены кабинета. Старинный селектор, похожий на танк, с от руки кисточкой написанным на чёрно-шоколадном карболите «П-9» молчал. Молчал, молчал и молчал. Аппарат уже не казался Горбачёву чуждым на дорогом сукне генерального стола в соседстве с новейшими аппаратами суперсвязи. Горбачёв привык к его виду, как привык к постоянному копанию в папке «Паслён-9», набитой раскрашенной акварелью бумагой, привык жечь отслужившие корявые листочки в ванной, привык постоянно мыть руки, привык ничего не объяснять Раисе по поводу запаха.

Сработал канал секретаря на нормальном селекторе. Горбачёв принял.

— Михаил Сергеевич, доставлена шифровка от Николая Ивановича, — сказал свежий энергичный женский голос. Секретарши, видимо, сменились, Горбачёв не сразу вспомнил имя.

— Давайте... Людмила Аркадьевна. Впустите.

Горбачёв открыл ящик стола и спрятал папку. Сложил руки поверх оставшегося перед ним текста сегодняшнего официального сообщения. Появился помощник. Секунду постоял по стойке «смирно» у двери, затем двинулся шагать к.

— Из аппарата президента ответили, Виталий? — спросил Горбачёв навстречу.

— Пока нет, Михал Сергеич, — ответил Гусенков на ходу. Он подошёл, повис над правым плечом и раскрыл перед генсеком папку. — Пряхин на телефоне постоянно.

— А самолёт ихний? — спросил Горбачёв, протирая очки замшевым лоскутом.

— Должен сесть в двадцать три.

— Ну, хорошо. Ну, идите тогда, Виталий. Раиса Максимовна легла?

— Так точно, Михал Сергеич. Я звонил. В двадцать часов погасила свет. По началу заседания Политбюро не будет уточнений, Михаил Сергеич?

— Нет. Пусть ожидают, пусть работают по беженцам. Пусть вообще работают! Ещё что-то? А! — вспомнил Горбачёв. — По космонавтам что?

— У них всё нормально. Это сбои телеметрии были. Помехи. Физически станция в порядке, Крикалёв и Волков в порядке. Наблюдают этот туман. Делают видеозаписи. Ночью уже должны передать на Землю.

— Снимки сразу же в Генштаб к картографам. И ко мне. Ещё?

— Всё, Михаил Сергеевич.

Горбачёв вздохнул, шевельнул рукой, Гусенков сразу же начал таять, как они все умеют. Как и сам Горбачёв когда-то умел. Он огляделся. Да вот в этом же кабинете бывало…

В папке было два листика. Горбачёв надел очки. Так. Совершенно секретно, лично, один экземпляр, Генеральному... мне... пятого первого одна тыща восемьдесят девятого... Начавшиеся тридцатого двенадцатого восемьдесят восьмого необъяснимые явления в районе Капустинского полигона... так. Твою мать. Как в горле сухо. Простыл, что ли? Вторые сутки хожу и сижу вокруг того треклятого телефона. Дел у меня других нет.

Он сильней, чем требовалось, нажал кнопку. Секретарша откликнулась. Он попросил чаю через десять минут. Так.

По-прежнему наблюдаются масштабные тектонические, погодные... Аномалии! Текущая ситуация в районе ЧП по-прежнему неопределённая и тревожная... Связи с воинскими частями, пропавшими без вести на территории Капустинского полигона по-прежнему нет. С тридцатого февраля прекратились и единичные случаи выхода людей из зоны ЧП... Это Коля будет в каждой шифровке писать?.. Зону тумана по-прежнему окружает пояс скоростного движения газово-пылевого состава космического свойства. Литератор. Лев Толстой. Впрочем, понятно ведь написано: космического свойства… Из семи разведгрупп, вышедших на территорию бедствия до возникновения скоростного пояса... ни вернулась к настоящему времени ни одна. Сведений о состоянии хранящегося на территории полигона ядерного оружия по-прежнему нет… Сведений о группе американских граждан нет также…

Вдруг что-то щёлкнуло в пояснице. Прозаседался. Горбачёв встал, подвигал тазом по окружности, взял второй листок, подошёл к окну. Некоторое время смотрел в щель между портьерами. Сижу тут на «высоте», как снайпер, жду приказа. От капитанишки какого-то — приказа. Вот ведь… кому рассказать! Сказку тысячи и одной ночи. «А водителем у него — Горбачёв…»

Некому рассказать эту сказку. Одному разве что Стругацкому, фантасту. И другому Стругацкому, ленинградскому. Даже Рае нельзя. Вот в чём ужас ведь. Даже Рае нельзя!

— Б****! — сказал он вслух.

Он вернулся за стол. Сведений о группе американских граждан по-прежнему нет. Повышения радиоактивного фона по-прежнему не зарегистрировано. Химики регистрируют метан, дымы… Химики. Распоряжения по карантинному режиму выполняются успешно109. Аэрофотосъёмка по-прежнему невозможна. Потеряно ещё два самолёта... Эвакуация местного населения из прилежащих к району ЧП населённых пунктов производится большей частью силами местных организаций и носит хаотический характер. Мной отданы соответствующие распоряжения партийным и советским органам Астраханской и Волгорадской областей, однако в ближайшие недели централизировать и упорядочить отселение людей из прилегающих к зоне ЧП домовладений не представляется возможным. Имеют место панические настроения... в том числе и среди ряда ответственных и руководящих товарищей... Общее положение осложнено тем, что направление «Волгоград – Астрахань»... находится в зоне ЧП и... И что? И п***ц! Поезд туда и ухнул… Так. Точное определение границ зоны ЧП наличными силами и способами затруднено, однако ясно... не менее шестиста квадратных километров. Шестьсот квадратных километров! Вместе с озером Эльтон. И четыре километра в высоту — это облако.