— Вы знаете, кто я?

— Так точно.

— Вы будете отвечать на все мои вопросы, майор. Вы видите, что творится? Будете мне тут ваньку валять. Кто ваш начальник? Он жив? Здесь?

— Я подчинён напрямую командиру в\ч 23965 капитану Пантелееву. Все вопросы — к нему. Где он сейчас конкретно — не могу знать.

— Я заместитель председателя Совета министров СССР, майор. Я таких умников, как вы, в Чернобыле на крышу четвёртого блока сразу посылал, без разговоров. Отвечать на вопрос!

— Я не имею права. Вы принуждаете меня совершить служебное преступление.

Пауза.

— Слушайте, майор, давайте по-хорошему. Я не собираюсь лезть в секретные дела. По ним будете разбираться с другими людьми и в другом месте. Пусть он решает, что с вами делать. Я хочу поговорить о самом явлении. Вы наблюдали его от начала и до... и до сего момента, прав я?

— Так точно. Я буду отвечать на вопросы, не касающиеся исполнения моих непосредственных обязанностей.

— Что, даже не скажете, зачем и почему на всех этих ваших метеостанциях сразу включили прожектора и ревуны?

— Я действовал согласно служебной инструкции. Обсуждать её я не имею права.

— Хорошо, мне некогда с этим... возиться. Я тут всего час, ни с кем не успел поговорить из свидетелей. Просто, по-человечески, майор, опишите, что было.

— Я заступил на суточное дежурство в восемнадцать ноль-ноль тридцатого декабря. Занял пост наблюдения.

— Я вижу у вас тут и чай, и газеты, журналы. Телевизор!

— Так точно. Мы имеем право читать, смотреть телевизор, оправляться по надобности.

— Устроились, стало быть... Чтобы глаз не замыливался?

Пауза.

— Хорошо, ладно, некогда. Что, и киносъёмку вели?

— Так точно. И сейчас она ведётся. Я продолжаю исполнять свои обязанности. Вас, товарищ председатель государственной комиссии, на пост допустил из уважения к вашей должности и исходя из собственного понимания ситуации. Имею право на применение силы. Прошу не педалировать, не превращать в допрос.

Пауза.

— Докладывайте, майор.

— Закончилась телепрограмма. Я выключил телевизор, сел на это рабочее кресло. Свет в дежурной комнате был потушен. В двадцать три часа пятьдесят четыре минуты с какими-то секундами на улице как будто включили свет. Я немедленно включил видеокамеру, но в окно видел сам только свет. Стекло дало засветку, яркие блики, как будто дальний свет на дороге, понимаете? В комнате светло, а что снаружи не видно. Я набросил шинель и выскочил наружу. Пропустил, может быть, полминуты явления.

Пауза.

— Город был полностью освещён. Как днём. Или, вернее, как при вспышке молнии ночью. И все окна во всех домах светились, и все фонари. А на высоте... Не могу знать. Туч не было, чистое небо. Тысячи красных светящихся колец. От города и в степь, в район полигона. Кольца разные по размеру, все примерно одного цвета. Красные... Дальние кольца уменьшаясь согласно законам перспективы. И они опускались на землю. Некоторые, меньшая часть, опускались очень быстро. На моих глазах одно кольцо упало, буквально упало в район госпиталя. Как люстру обрезали. Отсюда, от моего поста тут рукой подать. И там сразу вспыхнули пожары. Странные пожары. Пламя у каждого разного цвета, разной формы и разного... направления.

Пауза.

— Примерно через минуту я опомнился. Начал действовать по инструкции. Включил прожектор, включил сирену и... совершил другие положенные действия. Затем я... Виноват, не могу это обсуждать с вами.

— А люди?

— Первых беженцев я заметил почти сразу.

— А что это за бред, что некоторые говорят, что по десять, по двадцать часов выбирались? Шли говорят по одной улице больше суток?

— Не могу знать. Я ни с кем не разговаривал, находясь на посту. Указывал, куда идти, охранял помещение станции. Знаю только, что когда кольца... когда все кольца опустились и из них появился этот самый туман... никто уже не вышел. Мимо моего поста, я имею в виду. Надеюсь, вышли в других местах. При себе я держал журнал, записывал каждого. Фамилия, имя, адрес. Проявлял настойчивость, если человек не мог сразу ответить.

— Туман. Во сколько это произошло?

— Туман образовался? В ноль часов тринадцать минут. Тридцать первого декабря. Кольца падали девятнадцать минут, плюс-минус десять секунд. И возник этот... волдырь. Туман. Только что его не было и сразу он есть. После этого людей мимо меня... не было.

Пауза.

— Эти кольца. Это были летательные аппараты?

— Н-нет. Думаю, что нет. Это были... Как дымные кольца, как от сигареты, только светящиеся. Иногда от выхлопа окислителя при старте ракеты бывает что-то подобное... Но это не то. Да! Разные люди видели разное. Я видел кольца. Одна женщина видела диски, кувыркающиеся красные диски. Юноша по фамилии Баранов видел красные звёздочки. Как он выразился: как формочки для печенья.

— Они упали сверху, с высоты?

— Не наблюдал никаких следов, об этом говорящих. По-моему, они просто возникли и стали падать. На город. И туда, дальше, в степь.

— Вы сами живёте в городе?

— Хорошо. Вопрос по отчётности. Узнаёте?

— Так точно. Это журнал с моего поста.

— Смотрите. Вот это что такое. Последние двенадцать строк. Это что такое? Чем это сделано? Кислотой? Кого вы вымарывали?

Пауза.

— Последняя запись… Кибирова Зинаида Львовна, проспект 9 мая, 45… Но последним вышел… За ней вышел только один человек… Там был ещё только один! Я не помню… Я помню, что последний был… И я его записал сразу после неё. И поставил зигзаг, сдавая смену!

— Тут двенадцать строк после этой Кибировой, майор. И только потом зигаг. И что это за химикат? Зачем и чем вы удалили записи?

— Я не удалял. Что это такое?

— Это тюрьма, майор Антонов. Чьё имя вы удалили? Почему, чёрт бы вас побрал, глаза у всех болят, кто пытается разобрать эти смазанные строки?

— Я ничего не удалял, товарищ Рыжков.

Пауза.

— У вас, я гляжу, кольцо... Женаты? Семья где ваша?

Пауза.

Конец записи

ГЛАВА 7

ВЫШЕДШИЙ ВЧИСТУЮ

Эту главу придётся сделать авторизованной.

Иначе не получается. Описать Зарницу очень сложно. (Впрочем, всё, связанное с КЗАИ описать сложно, и сегодня, в тридцать пятом сложно, и десять, и двадцать лет назад, и всегда было сложно. И пребудет сложно.) Сложно избежать не соблазна даже рассказать сразу всё за пятьдесят лет, сложно а неукротимой и непрерывной потребности, описывая внешне видимые события (город смотрел «Взгляд» или спал, войска несли службу, ехал опоздавший поезд; возникли в ясном морозном небе и начали падать «красные знаки» и вспыхнуло всё стеклянное; завыли сирены, проснулись люди, началась паника; по улицам промчался телепортировавшийся из Сибири БТР; люди метались, солдаты строились; начались пожары (и настоящие, и странные); сирены смолкли, хотя их никто не выключал, расползлась, словно газ, по городу тишина, люди боялись кричать, шли молча, бежали молча, исчезали молча, только двери тихо хлопали в подъездах по всему городу; полковник Саманов, собиравший людей в пожарке, вдруг пропал на ровном месте на глазах сотни испуганных людей сгрудившихся посреди плаца пождепо; кто-то прятался в бомбоубежищах, кто-то запирался в квартирах; вдруг, словно кто-то сделал объявление, основная масса горожан бросилась прочь из города, в степь, в разные стороны, кому было куда ближе; перебираясь через забор с проволокой, пробивали забор, тараня забор «жигулями» и автобусами; бежали и шли молча, волоча молчаливых серьёзных детей по присыпанным снегом тротуарам и пустырям; пропадали на бегу, в квартирах, в казармах, во сне, в толпе; все «кольца», наконец, упали — и принялось неторопливо-быстро вспухать, проявляясь изнутри себя самого, гигантское облако, заволакивая собой и гася и город и степь, и больше десяти тысяч квадратных километров оказались под комковатым куполом сгущённого до полной непрозрачности воздуха, и из этого купола уже никто не вышел), объяснять каждое событие сразу, тут же, тотчас, потому что иначе можно сойти с ума.

Что это был за БТР «ноль-ноль третий»? Не было в Капустине, в гарнизоне, никаких БТР-ов, откуда он тут взялся? Кто его вёл, кто протаранил, обрушил две секции забора у Волгоградского КПП, позволив почти аккуратной колонной выйти из Зарницы жителям юго-восточный части города? Очень хочется сразу рассказать, что ехал этот БТР в колонне, с учений, по таёжной дороге в районе города Новоникольска Красноярского края, и вдруг оказался на углу улиц Королёва и Ленина города Капустина. Спятил мехвод, и помчался, сбил женщину и врезался в забор. И подписал себе вечный карантин в Беженске. Имя его неизвестно. Лишь Шугпшуйц знает его.

Столько вопросов. И столько ответов!

Почему молчали люди, паникующие, смертельно испуганные люди, почему они молчали, кого они боялись привлечь криками?

Почему вырубились сирены системы оповещения ГО?

Что произошло в пожарке?

Кто приказал построить почти точно по периметру будущей Зоны эти загадочные пятьдесят метеостанций с мощными зенитными прожекторами и дизель-генераторами на каждой? С круглосуточным дежурством, кинокамерами и точными инструкциями?

Почему жители посёлка Токарев, в трёх всего километрах от Капустина и от Капустино расположенном, не видели «красных знаков», не слышали сирен, и поняли, что что-то не так, лишь когда в их двери начали стучаться беженцы?

Почему все пятьдесят дежурных «паслёновской» метеослужбы (все — капустинцы, между прочим) промежуток времени между появлением в ночном ясном небе «красных знаков» и установлением «облачного купола» оценили — сверяясь с нормально идущими личными часами — в шестнадцать-восемнадцать минут? В 23.54 — «кольца», сразу пошли беженцы, и «облачный купол» затвердел не позже 00.12. И поток беженцев сразу оборвался. Восемнадцать минут максимум. Так как за восемнадцать минут больше одиннадцати тысяч человек успело выйти из-под «красных колец»? В журнале майора Антонова 1.262 имени, исключая стёртое двенадцать раз подряд воздействием аномальной интенсивности неизвестной природы имя Генагульчина Геннадия, Москва, Хамовники? Сам майор этого объяснить не мог. Даже себе не мог. Он даже придумать, высосать из пальца объяснение не мог. Никто из них не мог ничего объяснить даже себе. Из пятидесяти дежурных треть покончила с собой в первые полгода после Зарницы.

На исправных электронных часах Толика Хейфеца, с мамой Тамарой Хейфец официально первых вышедших к метеостанции номер 4 (у Волгоградского КПП) в 23.56, было 00.45 тридцать первого декабря. Генагульчин, единственный спасшийся пассажир «шестьсот пять дробь тридцать восьмого», утверждает, что шёл от станции «58 разъезд» к тому же Волгоградскому КПП через совершенно пустой город почти двое суток.

Очень трудно рассказывать о фантастических событиях, происходящих в реальности, на самом деле, не объясняя их тут же, немедленно. Очень трудно. Приходится изобретать способы, заходить из будущего.

Геннадия Генагульчина в КЗАИ никогда не было — известно как из архивов официальных, так и из несравненно более правдивых архивов Семёна Шугпшуйца, главного и единственного настоящего историка Капустинской Зоны Аномальных Интенсивностей Неизвестной Природы. Геннадий Генагульчин купил билет, но не сел в поезд 605, он не был самым знаменитым трекером в истории, провесившим все основные треки в застройке и на востоке степной части Зоны, он не прожил в Предзонье тринадцать раз по четыре года подряд.

Поэтому сразу хочется рассказать, что модели модулей психофизической идентификации запустили самотестирование в момент соприкосновения с Землёй первого опустившегося «быстрого красного знака» (23.54.21 — 29.12.1988), то есть сразу после старта второго этапа работы некоей системы аварийного спасения. (Этап этот с нашей стороны известен как «Зарница», и ошибочно определяется нами как «момент образования КЗАИ (НП)».) То есть некоторые гитики, злые, как «Рубики» и «прокрусты», и нейтральные, вроде оконных стёкол или «бельведеров», и странные, как модули ПФИ, об одном из которых и пойдёт речь, были готовы и к обороне, и к трудам — сразу, с 23.54.21 — 29.12.1988. Мгновенно. Быстрый старт, безусловный рефлекс, система охраны. Как кот проснулся.

Зона образует гитики разных типов. Мы смотрим на них и тужимся их описать и систематизировать. Так как и было, и остаётся85 быть совершенно неизвестным предназначение гитик, природа их, попытки систематизации бессмысленны. И были бессмысленны, и сейчас бессмысленны, и пребудут таковыми ещё долго. А вот каталогизация гитик по формальным (видимым) признакам и смысл имеет, и практическое значение, вроде как в книжном магазине расставляют книжки по секциям, чтобы уважаемому покупателю было легко и приятно искать «Братьев Карамазовых» рядом с «Бермудским треугольником чёрной вдовы». Удобно и практично, несите ваши денежки. Ясно-понятно: «тяжёлое место» — на страничку «гравитационные аномалии», и туда же «лесенку», и туда же «батут», туда же и «гриву», и, разумеется, «прокрусту», и прочее, подобное. Учёт и контроль. А то, что одно это (например) компонент топлива, второе «информационный кластер слэш раздел часть скелета слэш бугристость локтевой кости», третье часть бытового устройства, четвёртое ещё знамо, что, и пятое то же самое — нам счастливо неведомо. Да и не нужно. Какая разница, чем тебя по голове ударили, Достоевским или Донцовой.

Это всё понятно.

Но некоторые гитики не могут попасть даже в каталог «жёлтые страницы». За их невидимостью и неощутимостью для восприятия.