— Да беги, спасайся, старая ты кошёлка! — пронзительно крикнул Мавр. — Дочке твоей давно уж пи**** пришёл, госпиталь горит весь, а тебе там до спасенья два шага сделать!

— Звоню в комендатуру, сгниёшь у меня в дисбате, го***, — сказала Медунова и повесила трубку. Пи-пи-пи...

— Повесила, что ли? — спросил Мавр.

— Ну.

— Вот сука же дура! Людей сколько сгинуло, метались, не знали, зачем да куда, а этой так повезло с нами... Погоди-ка, Гриня, слышь. Ты сказал, что тебе кто-то позвонил и предупредил!

Гриня молчал. Трубка пиликала. Гриня прижал рычажки, отпустил, гудки сменились на длинные. Телефон работал, не замкнулся он на Медуновой.

— Кто тебе звонил, Гриня? — спросил Мавр. — В натуре, кто?

— Хорош, Мавр.

Мавр был в полном восторге.

— Звони себе давай, — сказал он азартно. — Какой у тебя номер? Давай я.

— Не надо.

— Да, как это «не надо», что — «не надо»? Что ты гонишь, давай, набирай себя, спасай! Время же идёт!

— Отец позвонил, Мавр.

— Да хорош гнать, какой отец, откуда там он чего, что ты...

— Мавр, хорош.

Мавр остановился.

— А то что?.. Стопэ, ты кому вообще вот это — «хорош», «не надо»? Ты не о**** ли часом? — спросил он, от удивления беззлобно.

— Валер, я тебя уважаю, но семью мою не трожь, короче.

— А если трону?

— Тогда либо ты, либо я.

— О как! — сказал Мавр. — Вызовешь меня, короче.

— Вызову.

— Ну я тебя понял, — сказал Мавр, оглядываясь, как бы свидетелей ища, нет ли их тут ненароком, не прячутся ли.

— Только где ты потом такого ведущего найдёшь. Чтобы и с чуйкой, и без подстав, и без вопросов.

Мавр уставился на Гриню. Гриня, играя трубкой и держа палец на рычажке, принял и выдержал его взгляд. У Грини тоже были и «ремор», и пистолет. И нормально так Гриня стрелял, не суетился. И хорошо ходил по Зоне Гриня. И слух у него был. И не косячил Гриня, ибо суров был Мавр на личные понятия, и терпел юмор Мавра Гриня, ибо любил Мавр пошутить под настроение, пустить сатирки. И «бельведер» сегодняшний весил нормально, и был довольно большим, не на одного тащить. (И проход в КДЛ госпиталя71, где лично для Мавра цвели «кактусы» в литровых колбах, если честно уж сказать, нашёл летом Гриня...) Да и в телефониях этих Мавр не очень разбирался, а Гриня с рождения состоял при домашнем... а эта странная «времянка» на втором этаже явно была местом дорогим, очень полезным, на образованного рассчитанным... Может, не как «божий холодец», который сейчас Мавр разрабатывал72, но потеэнцеал73 второго этажа инфекционного отделения огромен без бэ, понимал он, и его чутьё подтверждало это. Конечно, козёл Гриня напросился, козла оборзевшего надо было валить, конечно, пёс не то что кусать хозяина не должен, ему и огрызаться нельзя... но по всему выходило как-то неудобно, несвоевременно — валить здесь и сейчас. И Мавр нашёл решение, одинаковое для всех урок и гопников в подобной ситуации. Единственное.

— Мужчина, Гриня, — сказал он одобрительно. — Никому не позволяй трогать свою семью, — сказал он и поучающе, и с серьёзным лицом, и со скупой уважухой. — Даже мне не позволяй. Я давно ждал, что ты ответишь, как пацан. Молодец, короче, Гриня. Всё правильно, ты прав. Проехали. Клади трубку, как была. Пошли. Дел дох** у нас с тобой, partner.

Гриня положил трубку, как было велено, и прошёл мимо Мавра в коридор, не забыв проверить выход на токи. Да, обучил я его, подумал Мавр ледяно. Натаскал падлу. У него аж под веками горело от ярости, сердце лопнуть было готово, так ему было нужно зарезать козла... Надо искать замену. И надо сейчас успокоиться, подышать, не показать, что чмошник городской уже труп. Телефон бы пробить, как оно всё работает... Ни одного телефонного номера в городе (да и вообще по жизни) Мавр не знал, а переговоры с взбрыкнувшим бампером сейчас были опасны. Для бампера. И для дела. Не надеялся Мавр, что ещё раз сможет выдержать, не сорваться.

Вдруг Гриня вернулся в сестринскую. Мавр даже попятился на полшага, но Гриня держал руки на виду.

— Я придумал, как проверить телефон можно, не выходя из «времянки». — Он взял трубку с журнала, положил её на рычажки, снял, послушал гудок, набрал 09.

— Городская, — сказал встревоженный женский голос.

— Патрульный рядовой Семёнов, прошу сказать точное время и дату для оформления ареста нарушителя, — сказал Гриня.

— Ноль часов три минуты, тридцатое декабря, — ответила привычно дежурная. — Слушай, патрульный Семёнов, что там на улице творится, скажи, пожалуйста? Почему так светло?

В этот момент Мавр резко надавил на рычаг. Гриня поджал губы, но не стал спорить. В принципе, Мавр поступил верно. Возможно, гитику (а сомнений не было, что второй этаж целиком есть гитика, система, локаль) можно истратить за раз, чем меньше её трогаешь, тем она дольше проживёт.

Ничего нельзя тут трогать. Ничего нельзя выносить отсюда. И сюда надо возвращаться одному. Без Мавра.

— Нормально сообразил. Ты знаешь, во сколько связь вырубилась тогда? — спросил Мавр, поневоле впечатлённый.

— Нет, — соврал Гриня, — без понятия.

Мавр вранья не заметил, не было оснований у него это враньё выкупить.

Он залез пятернёй под шлем на затылке, почесался, морща и комкая пергаментное тёмное лакированное лицо.

— Вертится что-то в башке... Я вроде слышал, что вроде сразу же всё вырубилось... — сказал он. — Но вот же, работает связь-то, там, в прошлом, как заново, как пластинка... Мы когда бабе ответили, мы её запустили, ты понял? — сказал он. — И теперь она снова заново, только без бабы!

— Надо ещё проверить всю систему на выход, — сказал Гриня. — С трубкой вот как быть? На телефон? Или как было? — Он, собственно, не у Мавра спрашивал, а просто вслух.

— А если её как было — тётка дозвониться не сможет ведь?

— Никто не сможет. Трубка снята — телефон занят.

— Ну я тебя понял. Клади, чтобы можно было дозвониться. — Гриня кивнул. Он не верил, что «времянка» такого объёма, будучи запущена, всякий раз возвращает себя на старт физически, дублирует изъятые предметы, сама снимает трубки с телефона... — Ладно, — сказал Мавр, — вернёмся — покумекаем. Надо обмозговать, потолковать кое с кем, тоси-боси. Хорошая находка. Хоть и неврубон пока, что с ней делать. Не учёных же сюда вести: на хер, с какой стати... Но в прошлое звонить — не мелочь тырить по карманам. Вообще нычку знатную открыли с тобой, Гриня, слышь. Пошли, столовую провесим, и будем уже домой. Второй туалет не желаю сегодня ломать.

— Проверять на выход не будем?

— Сегодня нет. Иногда надо дать гитике время. И этой надо. Уж очень здоровенная. Так чую.

Больше они это не обсуждали.

— Кухню открываем, и всё на сегодня, — сказал Мавр уже в коридоре.

В столовой осторожно осмотрели ещё раз «семьдесят седьмую» вазу с камышом, телевизор внимательно осмотрели (и нашли, что из телика вытащены предохранители; Мавр хохотнул: «У нас зам по воспитательной тоже такой х***** страдал, падла, под праздники» — Гриня никак не отреагировал, он был занят мыслями о телефоне), бадью для кипячённой воды осмотрели (она была почти полной и тёплой). На столе с газетами стоял ящик с щелью для денег и надписью «ВОЕННОСЛУЖАЩИЕ КАПУСТИНА ДЛЯ АРМЕНИИ», его не тронули. Потом перешли к собственно «раздатке». Заперта она была изнутри на щеколду, как тот сортир. Щеколда была посерьёзней. Но была и приличная щель, и дверь явно уже когда-то ломали, она киксовала в раме. Мавр пригляделся, просунул в щель нож, упёр в полотно щеколды, покачал дверь, ища свободное положение — и в несколько движений ножом «отцарапал» щеколду.

Первое, что они увидели, был тихо кипящий чайник.

Это был такой подарок, такой ништяк, что Мавр аж первым полез проверять, у него даже сердце захолонуло, только теперь от радости. Да, полный чайник, с чайными нифелями внутри. Да, плита выключена. Точно, выключена! Стоит чайник с чаем на выключенной плите и кипит! Полный, кипящий самостоятельно чайник. Мавр вытащил из рюкзака и напялил тяжёлую варежку-«бралку», очень осторожно приподнял чайник, подождал, держа, бурлящего, на весу, поводил голой рукой между дном чайника и конфоркой. Конфорка может быть чуть тёплая, а то и того нет. Выключена плита. Мавр опустил чайник.

— Джекный пот! — сказал он. — Гриня, сука, секи! Это просто джекный пот! Это десять тысяч долларей минимум, как Гена-Гений огрёб! Но у него-то чайник был электрический, а у нас, паси, обычный чугуняка! — Он огляделся. Гитара на полу валяется, склянка стоит «спирт медицинский», четыре стакана пластиковых, один на полу, лужа из него спиртовая, и воняет в «раздатке», как в вагоне-ресторане... Картинка сразу сложилась, как пальцами щёлкнуть. — Ну, неизвестные солдатики, спасибо вам за подгон пацанский, сколько вас тут было, трое, четверо! — сказал Мавр. — Это они сидели тут тогда вечером, грев устроили, и кто-то в самый раз, как кольца вспыхнули, плиту выключил, понял, Гриня? В самый раз! И из чайника получился ё***** вечный паровой двигатель, как у Гены электрический! Он ведь, генин чайник, даже в Москве работает до сих пор, кипит — не выкипает, «долгий ништяк»! Если этот такой же, Гриня, то это полтинник, Гриня, долларами, без бэ! Я нашим его не отдам, я америкосам его впарю, век воли не видать!.. Какой там, сука, полтинник... — сказал он. — Тут сотни тысяч. Эйнштейн воскреснет. Короче, берём чайник и выходим с выхода. Всё, окупились, дай Матушка вынести.

— Мавр, нельзя ведь брать чайник. Мы можем «времянку» разрушить, и п****ц всей нычке, — сказал вдруг Платонихин. — Нам даже «бельведер» нельзя трогать. Ничего нельзя отсюда брать, Мавр!

Мавр осёкся и прикрыл глаза, спрятал. Лицо его разгладилось до нейтрального выражения. Он оставил плиту с драгоценным вечным чайником в покое, выпрямился, повернулся. Гриня стоял в дверном проёме, бледный. Понимает, сучонок. Дотеребил. Но поздно уже ему это понимать.

Точно ступая мимо гитары, кусочка жареного хлеба, стакана в невысыхающей лужице разведённого спирта, Мавр подошёл к заиндевевшему два года назад окну. За окном был необычайно, нечеловечески тёплый ноябрь метеорологической локали аномальной интенсивности неизвестной природы «южный угол госпитального комплекса», да и ноябрь-то существовал лишь в головах Мавра и Грини в виде знания, что он сейчас на Земле стоит, ноябрь. А вокруг инфекционного корпуса скорей всего какой-то отрезок «весна-лето» крутился, причём крутился с хорошим шагом. Прошлый раз, когда они тут были, погода была другая, было так же тепло, но было пасмурно, и настоящий дождик капал лениво, отлично обозначая некоторые гитики и так же отлично некоторые другие маскируя. Пережидали его у «хирургии», в неожиданно полностью безопасной солдатской курилке, похожей на детсадовскую веранду...

Гриня выбрал весь лимит ангельского терпения Мавра. (Слов таких у Мавра не было, да он и не мыслил словами, он мыслил простыми эмоциями и мгновенными реакциями.) Гриня уже второй раз сказал поперёк, а до сих пор такого не бывало. И быть не могло. Значит, он что-то увидел для себя в этом телефоне, вариант приподняться, нашифровал себе какую-то эту, перспективу. Непонятную. Образованный, п****. Но, между нами, серьёзными людьми, пёс должен приговариваться не когда уже укусил, он приговаривается ещё до укуса. В общем, Гриня так и так был уже не особо нужен, в планы Мавра не входило жить в Предзонье за забором, у него была тема с «божьим холодцом», а Гриня слишком много знал.

А бампера на выход-другой найти не проблема. Альпинистов голодных в последнее время навалом прёт через кордон. Хоть на каждый выход нового бери, да жертвуй Матушке. Хотя бы эти, которые фантастику любят. Фанаты, фэны?

Но Мавр сдерживался. Всё ещё имело значение, что Гриня, при всей его чмошности, ходил славно и стрелять в людей не боялся, и ножа тоже не боялся, чем в своё время нормально так Мавра удивил, был эпизод в людской пивнухе при институте. И «реморализатор» у Грини прямо сейчас висел удобней, и стоял он свободней. Если бы он рискнул меня привалить, подумал Мавр, то уже привалил бы, пока я тут плясал над вечным чайником, радовался, как Дед Мороз ёлке, притырок... И стоит он мирно, не хочет он боя со мной. Но почему? А потому что не сможет один выйти из госпиталя, нереально, только со мной отсюда можно выбраться. Из жилмассива — да, сможет, но не из госпиталя... Здесь я король, царь и бог. Зачем же он пасть открыл? А! Так он же и обратно сюда не сможет без меня вернуться! Нет, всё равно не клеится. Зачем?

— Валера, послушай меня.

— А я тебя слушаю. Говори себе знай. Мы же с тобой эти, Танго и Кэш, да. Не, Тёрнер и Хуч. Я Тёрнер, ты Хуч.

— Мавр, телефон в прошлое стоит дороже, чем все ништяки отсюда с чайником вместе. А я точно чую, вынесем хоть что-то — «времянка» лопнет. Система она. Она вся — «ништяк». Это не локаль с гитиками, она одна большая гитика вся.

Мавр покивал.

— Ну говори, говори.

— Смотри...

— Ты мне не скажи «смотри», п*****а, — перебил Мавр. Привычная пелена алого бешенства плавала перед ним. Просто нужно убить падлу и забыть. И по*** на всё. — Ты, ***, совсем уже *********?

— Это не отец мне позвонил тогда, это ты мне позвонил, Валера.

— Ты мне, утварь, мозг не... — Тут до Мавра доползло. Он уставился на Гриню, открыв рот. (Блеснула слюнка на золотом зубе.) — Что сказал?

— Это ты мне позвонил. Сказал: одевайся тепло, бери свою ханочку, и бегите быстро, никуда не заворачивайте, никого не слушайте, бегите к волгоградской трассе, за КПП, где прожектора в небо. Иначе сгорите через пять минут. Война началась. И повесил трубку.

— Я не понял ни***, а почему я ничего про это не знаю? Что ты гонишь, урод? Когда я тебе звонил?

— Потому что ты ещё не позвонил. Сейчас ещё не позвонил, в смысле.

— И не собираюсь ни***. На *** ты мне нужен вообще?

Но ярость уже стаяла, исчезла, последние следы её высыхали, как человеческая жидкость на асфальте в фокусе «калорифера».

— А раньше чего молчал? — пристально, тестово спросил Мавр. — Скроить74 хотел?