— Зона, зона, зона-зона риска, зона риска, зона риска... Я ведь тоже тогда чуть в сортире не оказался, — сказал Мавр, закуривая новую и пряча окурок в карман. — На двор сходил, называется, до ветру, блядь. Сижу, короче, чифирю, крюки мотаю68, телик работает, «Взгляд» хуя**т, — и вдруг меня на серево пробивает. Чаю хлебнул — и скрутило живот, понял. В чунях, в шубе на трусы, — выскочил, и напрямик, через сугробы, к сортиру, как Матросов. Только за ручку взялся — кольца полыхнули. Небо, главное, чистое было, ты помнишь ведь? Моро-оз, звё-ёзды, вся х***я, месяц такой светит, Пушкин, бля, — и вдруг эти кольца. У тебя кольца были?

— Звёзды проволочные, как формы для печенья... И все окна загорелись, — сказал Гриня.

— В натуре! Как газовые горелки. А потом сирена. Короче, покакал я только утром уже, уже на площадке метеорологической, на Волжском поле... Хотя мне на Астрахань было ближе до границы-то... Вот я топи-ил по̀ снегу, заборы хером рушил... А как ты выскочил, я что-то не спрашивал тебя? Ты же и мать вытащил?

Гриня пожал плечами — теперь as is.

— Да как все. Сидел, музон тихо слушал, книжку читал. Телефон позвонил в прихожей, я успел, пока мать не проснулась, трубку взять, мне говорит кто-то: «Бегите за город!», а тут окно в большой комнате... Ну и сирена потом, стрелять начали, я оделся, мать схватил, пальто на неё, и побежали, куда все. Чуть под этот БТР сибирский не попали. В первой сотне вышли.

— А пахан твой, «Военторг», где пропал? Это он позвонил-то?

— Валер, завязывай с моим отцом. Не знаю я, кто позвонил.

— Ладно, ладно, — сказал Мавр, не имеющий внутренней возможности выпускать жертву. — Завя-язывай. Военторг по ночам не работает, Гринёк! Маял твой пахан шлюху, вот и не было его дома. Ну так и по делу тогда загинул! Пошёл налево, а налево это — налево. Хотя, прикинь, что скажу, на бабе в Зарнице сгинуть это нормально. Это не на очке... Ай, не криви е***о, Гриня, шучу я с тобой.

Платонихин разумно молчал, в сигаретке осталась последняя, сладкая затяжка, отвлекла, и мысли Мавра вернулись в ностальгическое русло.

— Понятно, что они все сгинули, это я понимаю, — сказал он, пряча окурок в пакетик, а пакетик, окончательно, в «мусорный» карман висящего на животе плоского рюкзака. — Потаяли, например, как после «морозилки». Но почему от них даже одежды не осталось? Тапочки вон лежат, но а кальсоны где, роба, как его, халат? Даже вон в фантастике, я читал, тряпьё от этих трекеров, которые в книжке сталкеры, оставалось. Хлюст там, Очкарик, другие пацаны. От наших всё остаётся, когда их сейчас гасит. С мясом внутри. А от этих всех — где? Что за ё**** в рот, а? Неизвестная природа неизвестной природой, но не до такой же ё****й степени.

— А может, они и не погибли никто, — произнёс вдруг Платонихин. — Попали в другой мир. Перешли.

— «Другой ми-и-ир», — передразнил Мавр. — У нас тут, Гриня, базара нет, научная фантастика, но вот сказок нам тут не надо, бампер... — Он вдруг рассвирепел. — Что ты мне тут втуляешь, гога мамин, чмо военторговское? Всей этой мути про другие миры, энергии всякие из космоса, про духовные практики — не надо мне тут. Вон, даже поп наш рясушку-то снял, да детей физкультуре учит. Вот тебе — духовная практика. «Другой мир», блядь. Ещё раз начнёшь пургу гнать, Гриня, *** буду, без шуток, я тебе нос в мозг тычком вгною69, умнее будешь. — Мавр зверел страшно, у него осунулось тёмное лицо, завернулась внутрь нижняя губа, обнажая ровные грязные зубы. — Понял меня, с-с-сука?

Гриня кивнул, глядя вниз.

— Гаси сигарету, бампер, и вперёд, этаж мерить! Другой мир ему. Я тебя *** в этом сейчас в пол закопаю. Всё, сучара, пошёл! Запертые комнаты проверяем, телефон проверяем, берём «бельведер» и выходим с выхода. Довёл ты меня, *****, всё-таки. На ровном месте, *****, взбесил! Даф-фай, даф-фай, пошёл, а то не сдержусь.

Гриня повиновался.

Запертых дверей на этаже было три. Заперт был, разумеется, кабинет начальника отделения, намертво заперт и даже заколочен тремя гвоздями зеркально расположенный сортир на том конце этажа, и была изнутри заперта дверь в кухню при столовой.

Всё это нужно и можно было вскрыть, но сначала Мавр решил по-рабочему осмотреть ординаторскую.

Вошли, осмотрелись, остановились, стали присматриваться и принюхиваться. Большая комната, в два трёхстворчатых окна. Помаргивает дневной свет из-под потолка, окна засвечены, все стёкла целые. Четыре стола, шесть или семь стульев полумягких. Шкафы с медицинскими бумагами. Плакаты на стенах, типографские и рукодельные. Умывальник у входа. На ближайшем к двери столе раскрытый журнал дежурств, ручка откатилась к самому краю стола, и бубнящий женский голос доносился из телефонной трубке, лежащей на журнале.

— Так вроде — ничего не живёт, — сказал Мавр.

Грине тоже так казалось. Ни одного тока по воздуху, ничего. Ни затемнения, ни сгущения в пространстве. Все стаканы и чашки (на незастеклённой полке шкафа) перевёрнуты донышками вверх, можно даже не проверять. Цветы в горшках обычные. Чистая вода в графине на столе у окна, графин с пробкой. Только вот трубка с голосом. Гриня разобрал слова уже давно, и разобрал уже, что слова повторяются. Как магнитофон. И уже возникли у него мысли. Но лезть с этими мыслями было рано.

На вешалке слева от двери висело одиноко женское зимнее пальто, скуксились в углу на чистой тряпочке расстёгнутые зимние сапожки. На столе с телефоном, прислонённая к стене, стояла женская обильная сумка, чтобы и красиво, и в магазин зайти. Запах духов и мыла стоял над столом. Опрокинутый стул. «Здесь исчез человек». Мавр обыскал пальто, — ничего, платочек носовой да проездная карточка, декабрь 88. А вот в сумке неожиданно обнаружилось много денег —двумястами рублями был проложен паспорт на имя Медуновой Анжелы Константиновны, 1973 года рождения. «Нормально», — сказал Мавр, прибирая купюрки. Паспорт он сунул Грине, чтобы тот потом сдал в комендатуру, это даже среди Мавра считалось обязательным. «Только не п******, что в госпитале нашли». «Понял, — сказал Гриня прилежно, — ясно». Больше ничего интересного в сумке не было, помада, чистое зеркальце, всё, и в комнате ничего интересного, кроме бубнежа в трубке, больше не было. Бубнёж был интересный. Мавр опустился на корточки и осмотрел трубку с уровня столешницы. Поводил ладонью над трубкой, над аппаратом. Доносился из трубки женский голос, пожилой, разборчивый: «Анжела, Анжела, где ты там ушла, отвечай, что за сирены, учения, что ли, Анжела? Анжела!» И снова: «Анжела, Анжела, где ты там ушла, отвечай, что за сирены, учения, что ли, Анжела? Анжела!»

— Как пластинку заело. Первый раз такое вижу, — сказал Мавр негромко. — Но это всё, — он крутанул пальцем у виска, — точно, «времянка», доказано, Такая есть в автороте, в первом боксе, где диспетчерская. Я туда по разнарядке водил первым летом спасателей с одним учёным, который писатель, как его?

— Савченко, — сказал Гриня.

— Да. Телефона только там нет, с такой пластинкой. А так всё так же. Учёных туда теперь водят, как на водопой... Всех трёх. Военспецы водят, козлы ментовские, скурмачи... Башкало, тварь, любит туда водить: Мавр же провесил трек… Слушай! — сказал он вдруг, сообразив очевидное. — Это она же сейчас там, тогда, прикинь! Это она оттуда, из Зарницы базарит! Вот это гитика, вот это я зашёл! Надо только понять, как продать это.

— И телефон-то городской, смотри, прямой, Валер, — заметил Гриня.

— И?

Тут Гриня вдруг замялся.

— Чё, бля? — сразу цепко спросил Мавр. — Чё ты упёрся? Ну городской, и чё?

— Ну... Я не знаю. Просто заметил, видишь, даже номер в окошечко вставлен.

На аппарате действительно была в правом углу панели с диском пластинка из оргстекла (внутреннему свечению не подверженного), кармашек для бумажки с четырёхзначным номером.

— Вижу, а мнёшься почему? О чём подумал?

— Я подумал, а попробовать ответить? — сказал Гриня. — Поговорить с тёткой.

Он совершенно не ожидал, что тут же, без малейшего раздумья, выкинет Мавр. Мавр осклабился углом рта, посунулся к трубке и звонко крикнул:

— Тётка! Х** на!

Гриня аж подскочил, Мавр заржал. Он был дурной человек, подлый, убийца и браконьер, но он был потрясающего чутья и удачливости трекер, и оставалось ему жить всего десять суток, будем снисходительны к нему.

Женщина умолкла. Затем сказала недоверчиво:

— Кто там, кто там? Анжела? Кто там у тебя матится? Докладную на него, щенка сра****! И трубку возьми! Анжела?

— Анжела твоя *** сосёт! — крикнул, пустивши от избытка чувств детского петуха. Трубка помолчала. Затем зло сказала:

— Это кто там, эй? Кто там умник такой, как твоя фамилия? Я дочке скажу, тебя завтра же в подразделение выпишут! Сестру давай позови мне, Анжелу!

— Сука, Гриня, ты прав! — восхищённо сказал Мавр, легко поднимаясь на ноги. — Гля, отвечает прямо в масть. — Трубку он, правда, трогать не стал. — Эй, тётка, ты кто? — крикнул он, наклонившись.

— Я вот тебе дам, кто я, щенок, ты у меня узнаешь. Быстро мне дочь мою позвал, сестру дежурную, куда она там убежала, трубку броила, пять минут докричаться не могу! Что там за сирена на улице с прожекторами, война, что ли, или учения?

— На улице у тебя, тётка, п****ц, — сказал Мавр. — Беда у тебя на улице. Ты там не дочку зови, а обувай свои валенки и бежи в сторону Волжского, или там Астрахани, с какой стороны города живёшь. Бежи, не останавливайся. По доброте советую. А, в общем, тебя нет уже года полтора, сдохла ты, можешь не торопиться. И дочка твоя.

— Чего ты мелешь, парень? — сказала женщина с высокой и привычной истеринкой. — Чего «бежи»? Куда бежать, зачем? Дочь мне дай!

— Ну так война у тебя на дворе, серьёзно, тётка! — с восторгом повторил Мавр. — Слы, Гриня, у неё же в натуре там сирены слыхать.

— Да, я тоже слышу, — подтвердил Гриня. — Ну и слух у тебя. Мавр, я поговорю с ней, а?

— Н***я? — искренне удивился Мавр. — Она же уже того. Тогда.

— Мальчики, ребята, вы правду скажите, старая я! — закричало из трубки. — Дочку мою позовите, а ну! Эй, ты, там, солдатик, как тебя?

— А вдруг она спасётся? — сказал Гриня, понижая голос. — Или спаслась?

— И чё?.. А-а-а, а ведь я тебя понял, бампер... — сказал Мавр осенённо. — Ну-ка, давай, пробуй. Интересно. — Он уступил Грине место, сунул в рот пластику жвачки и приготовился наблюдать.

— Трубку можно взять, как думаешь? — спросил Гриня, приседая у стола в свою очередь и водя над трубкой ладонью.

— Да вроде чистая. К уху только вплотную не прижимай. Мне-то слушать. Да и стрельнуть может, х*** нет? Зона.

Гриня осторожно взял трубку и приблизил к уху. Мавр стал с другой стороны слушать, тихо чавкая, сверлить Гриню взглядом в упор. Гриня опустил глаза.

— Алло, вас как зовут?

— Зоя я, Медунова! — с готовностью откликнулась женщина. — Зоя Сергеевна Медунова! Ты кто?

— Зоя Сергеевна, какое сегодня число, вы помните? Я серьёзно спрашиваю, не надсмехаюсь, ответьте.

— Ну тридцатое, пятница. Или суббота уже? Телевизор кончился, суббота уже!

Гриня посмотрел на Мавра, тот кивал. Телесигнал обрубило сразу.

— А год какой, год? — спросил Гриня.

— Ты что, издеваешься надо мной, парень? — Тон изменился радикально. Зоя Сергеевна Медунова зело была, видать, сварлива. Подстать Мавру. — Я тебя в дисбат посажу, щенок, у меня сам Чепезов знакомый, меня и начальник госпиталя знает, генерал! Как твоё фамилия? Издеваться над пожилой женщиной!

— Фамилия моя Платонихин, Зоя Сергеевна, я не издеваюсь.

— Я сейчас запишу тебя, Платонихин. Дочь моя где, куда она ушла? Дежурная сестра она. О-ой, как воет-то всё. Восемьдесят восьмой год-то, завтра восемьдесят девятый.

— О-**-**ь! — сказал Мавр восторженно. — В цвет, в цвет, в натуре. Давай, давай, Гриня, крути, разводи тётеньку!

— Зоя Сергеевна, всех из госпиталя уже эвакуировали, и Анжелу тоже. На нас напали, объявлена эвакуация...

— О-о-ой!

— Да. Поэтому сейчас быстренько одевайтесь, паспорт с собой и деньги только берите, и бегите к забору в любом месте... Вы где живёте?

— Мы-то на Простоквашино, но не дома я сейчас, я на дежурстве, рядом с котельной старой — склады̀ КДП! Бежать-то куда надо?

— Бежать прямо в поле, по направлению на Волгоград, к шоссе. Там будет пункт эвакуации, прямо на бетонных площадках, знаете?

— Не знаю я, Анжела всё знала! О-о-ой, одна я тут, нету тут никого... А ворота, как, запирать, нет?

— Прямо так всё бросайте и бегите. Через старую котельную, там близко. Вы мне точно можете сказать, сколько сейчас время?

— В комнате будильник у меня.

— Посмотрите. Только трубку не вешайте!

— Ой, да я же часы-то одела70 на руку, вот они! Двенадцать часов пять минут сейчас.

Мавр и Гриня посмотрели друг на друга.

— Она почти на границе с нейтралкой, сто раз успеет, — сказал Мавр медленно и серьёзно. — С «Бетонки» люди успевали добежать до Волгоградского КПП до тумана. А ей там пять минут проковылять — и в «Две Трубы» сейчас бы попала, и всё, безопасно уже, на «нейтралке» сразу было безопасно. Медунова Зоя... Сразу же проверим, как с выхода вернёмся сегодня. Вышла она, нет. Спроси-ка, какого года рождения она.

— Зоя Сергеевна, вы слушаете?

— Слушаю!

— Какого года рождения вы? Нам для отчёта эвакуации надо.

— Что-что? Так. Года какого я?

— Да.

— Так. Для какого отчёта сказал?

— Для отчёта по эвакуации.

Трубка замолчала. Что-то изменилось.

— Так. Ты, вот что, говно такое, — недобро, зло сказала там, у себя, почти два года назад, мерзкая здоровенная старуха Медунова по прозвищу Медуза, мать-истеричка, изуродовавшая жизнь и здоровье дочери, склочница, ненавидимая всем двором дома № 14 по Волгоградской улице (в квартале 46, называемом капустинцами Простоквашиным по причине дивной белоснежной девятиэтажности). — Ты мне мозги не пудри, щенок. Анжелу мне мою позови, а то я сейчас в комендатуру позвоню, и всего тебя обрисую, Платонихин из инфекционного отделения. За издевательство над женщиной.