— Нгу да, помню. Очкарик такой, — сказал принюхивающийся Нге. — Ты про что вообще — «жребий», «разыгрывать»?

— Ты от нас тогда в Энгельс переехал, никого из этих пацанов не знаешь, кроме Герасима. Мы, короче, пёрли позапрошлым летом одноклассницу одну, новенькую. Без насилия, *** буду, пацаны, сама далась. После дискотеки раз. Прямо сразу на хор, сама. Ну, поддатая, но сама. Бросил её там кто-то, откуда она приехала... И в подвал к нам сама потом ходила. Помнишь подвал? — Нге заулыбался мелко. — Недели две, короче, отвязывались, прямо с утра в подвал — и до упора. Филя такая, Филимонова.

— Нге помню, нге, — сказал Нге.

— Да не суть, говорю же, ты там и так никого не знал, а она вообще новенькая.

— Погоди, пацаны, вы чё, вы вообще про что тут? — спросил очень удивлённый Пилягин. Спирт выдыхался, про него забыли.

— Про женщин мы, Саня, про женщин, — сказал Прилуцкий. — Про баб.

— Короче, *******, пацаны, — сказал Пилягин. — Давай завязывайте тьму нагонять. Давайте вдарим, и спать, чтобы без залёта. Завтра Новый год, *********** ещё.

Было двадцать три пятьдесят две шестнадцать.

— В рот, во все дыры, все дела, — сказал Ленин. Теперь его было не остановить, оставшиеся две минуты он был твёрдо намерен потратить на исповедь. — А потом — родаки её выкупили. Как — не знаю. Сама она, что ли, сдалась? Наверняка. Взяли за жэпэо её, короче, потащили к врачу, освидетельствование, травмы, там порвано, тут синяк, пиши заявление на изнасилование — и она, короче, стала всех нас родакам сдавать поимённо. — Даже Пилягин поставил свой спирт на стол, слушая. — И папаша её, продума̀н, инженер, сука, пошёл не в ментовку, а по адресам. И каждому — при родителях — или групповуха, по полной, садитесь все, или женитесь один кто хотите, плюс ещё типа свадьба за наш счёт, плюс собирайте на кооператив на её имя...

— И вы кинули? — спросил поражённый, как и Пилягин с Нге, Лёха. Нге вообще пасть разинул.

— Ага. А варианты какие? Разыграли... На спичках, на том же подвале, где её дрючили. И вот Герасиму выпало счастье. — Ленин кивнул Нге, а тот ошалело покивал головой, вот же, блин, как знакомый попал, блин, кто бы думал. — Он после жребия сначала в отказ, ну тут уж пришлось ему объяснить, что терять-то никому нечего, изуродуем. Вытащил — паши.

— И что, и женился? И нга свадьбе ты был? — спросил Нге.

— Все были, все пошли, — сказал Ленин. — Не посмеяться — поддержать, пацаны. Мы Герасиму, короче, сказали: следи, сейчас она будет пытаться от тебя залететь, а ты терпи, не тронь её, чтоб без детей. Её же освидетельствовали, папаша её, сучара, не сообразил, — не беременная. Ну вот... Следи, сказали, живи отдельно, а осенью в армию, а через год подашь на развод, и п*****. Денег, правда, жалко, но сами виноваты, связались с крысой такой... Хотя — почему крыса-то? Баба.

— И хату ей купили? — спросил Пилягин. И потянулся выключить плиту: чайник закипел. И выключил. Чайник бурлил, поплёвывал. Пилягина очень беспокоило, что заплатили такой.

— Мы...

Двадцать три пятьдесят четыре десять тридцать двенадцать восемьдесят восемь.

Над территорией, которую Беда пожелала считать своей, вспыхнули в чистом морозном небе несколько сотен светящихся разновеликих колец (для одних), дисков (для других), звёзд (для третьих, и так далее), знаменующих начало Зарницы и оной управляющих. Но Прилуцкий, Олин, Пилягин и Ежов их не увидели, как и многие, впрочем, сидевшие в домах, потому что всё стеклянное, что было в городе и окрестностях, в тот же миг вспыхнуло собственным светом. В том числе и оконное стекло в «раздатке» на втором этаже инфекционного отделения капустинского гарнизонного госпиталя62 Ленина 16.

Ленин успел осечься, и все четверо успели повернуть головы к неоново пылающему окну. Последним, что они услышали, было несколько сонных вскриков разбуженных больных. Сразу несколько человек хором, так громко, что это было слышно и в «раздатке», проорали по палатам спросонок: «Свет погаси, э!»

Потом лишь звякнули струны упавшей гитары, щёлкнул о кафель стакан ребром донышка, коротко покатился, — и стало тихо на втором этаже, и не доносилось ниоткуда ни звука, и окна горели ровным синим газовым пламенем, а через пару минут двойную дверь на этаж очень тихо отперли отмычкой и медленно специальной фарфоровой палочкой63 толкнули, открыв одну створку настежь. В коридор этажа заглянул трекер Гриня Платонихин в жёлтой хоккейной каске поверх вязаной полосатой шапочки, заглянул и замер, слушая и глядя.

— Ну, что навскидку? — через полминуты, пряча отмычку и щуп-пестик в один из карманов на самодельном жилете, ясным шёпотом спросил стоящий за спиной Грини трекер Мавр, ведущий.

— Пусто, Валер. По воздуху чисто выглядит. Жарко.

— Светло?

— Светло. Лампы горят.

— А что слышно?

У Мавра был не очень хороший слух, это был его единственный профессиональный недостаток (куда как с добром компенсированный чутьём, выносливостью и врождённой ксенофилией). Слушал предстоящие им локали всегда Гриня.

— Только отопление работает слышу. Вода в трубах.

— Тихо вошёл, и стоп.

Гриня вышагнул на середину коридора, медленно опустился на корточки. Мавр просунул в коридор обе руки, поводил ими по воздуху, ища токи, ничего не почуял, вошёл и, прижимая локтем к боку «ремор»64, тоже сел на корточки.

— Подумаем, — тихо сказал он сам себе. — По-па-сём...

— Что-то слышу, — прошептал Гриня. — Что-то проявилось. Кто-то говорит.

Мавр расслышал сразу: какой-то голос, как из радиоточки, по громкости тихо, но явственно, напористо что-то повторял. Слова не разбирались. Кого-то звали что ли... Женщина.

— Что думаешь? — спросил Мавр.

— Как радио. Или как по телефону, — сказал Гриня. — Женщина.

Мавр кивнул.

— Учишься помалу... И чисто здесь, ты секи, — сказал он. — Как только что от********ли. Полы, всё вообще. И сам корпус, — он поискал слово, — не постарел как будто. Тубик видел? Весь облупился. А тут даже не пыльно. — Он мазнул пальцами по линолеуму. — В натуре, как сегодня помыто.

— Зачем нам сюда? Я бы лучше тубик сегодня провесил, Валер, — сказал Гриня. — Здесь напряжно очень. Давит. И жарко. И первый этаж видал какой: «калейдоскоп»65. Будем над ним рассекать...

— Так, не пи***, бампер. Я тебе что базарил? Госпиталь идём сплошняком, без тылов. Всё осматриваем, всё провешиваем. — Он поискал слово. — Постепенно идём, короче. Ничего не пропуская. Провесим безопасно — мы в шоколаде. Наша территория. Никто сюда больше не пройдёт. Я да ты. Всё наше. Тут стёкол одних в окнах. «Кактусы». Хрен я положил на твой «калейдоскоп». Ну, крутануло. Но прошли? Прошли. И за***** у нас всё. Не баклань, короче.

Гриня был вынужден кивнуть. Ведущий был прав. Гарнизонный госпиталь был самая непроходимая и самая крупная системная локаль в «застройке» (или в «жилмассиве», как теперь называли трекеры бывший город Капустин). Мавр, человек истерически себялюбивый, без усилия признавал, что трек за забор он открыл совершенно случайно, по ошибке, чудом, невероятной милостью Зоны-Матушки, и даже не милостью, а недосмотром её, преступным попустительством. Никто здесь до них не был66, никто сюда ещё сто лет не пройдёт. А тут одного стекла оконного. А целое оконное стекло, чистое, как в соседних корпусах, или оставшееся светящимся, как в этом корпусе, только по гос. расценкам шло от двух сотен до пятисот на руки небитый лист. Даже коммуняки понимали, чего оно стоит, и не скупились. А всё остальное? Тут это, как его, Эльдорадо, считал Мавр.

— Надо покурить бы, — сказал Мавр. — Эх. Ну, ладно. Потерпим. Коридор, короче, в оба конца, Гриня. Давай, я «рискну», и кенгуруй потихоньку.

Гриня поднялся, отступил за Мавра. Мавр вытянул за кончик бинта из нагрудного кармана куртки малую «риску», с гайкой-«алтынчиком», встал на колено, чтобы понадёжней, и пустил «риску» по-над полом. «Риска» прошла отлично. Мавр покусал губы, прикидывая. Достал обычную «риску», поднялся на ноги, огляделся и бросил по центру коридора, проверяя воздух.

— Чисто. Но всё равно напряжно, Валер, — сказал Гриня.

— Напряжно, не напряжно... вперёд давай. Кенгуруй коридор. Двери в палаты открывай сразу, токи проверяй. Батареи топят тут что ли, в натуре, не понял?

— Вода в них течёт, сказал же сразу.

— Я понял тебя. Ладно. Вперёд.

Гриня тихо, умело, на пятках, пошёл вперёд. Мимо белых больничных столиков и стульев, стоящих вдоль стен, мимо кашпо и железных полочек на стенах с живыми цветами... Мавр, не мигая, смотрел, как он движется. Стоп.

— Табань!

Гриня остановился.

— Цветки на этих х****х, на стенах. Осмотрись.

Гриня, бывший как раз на треверзе цветочной полочки из железных решёточек двумя углами, крашеных под берёзоньку, повернулся к полочке лицом и попомавал на неё руками.

— Вообще ни одного тока, Валера, — сказал он.

— Я про цветы. Что там за герань херова?

— Вообще не е**. Не разбираюсь.

— Ты тупой? Ну они не странные там какие-то? Неизвестной природы е****ой? Ромашки там с колючками, нет?

— Вроде нет. Вроде зелёные. Живые. Наши. Алоэ вижу, как у бабушки. Или коланхоэ? Не е**, короче, Мавр. Живые обычные цветы на вид, короче.

— Ладно, двери проверяй, в палаты не заходи. Работай коридор. Я сортир гляну и... — Мавр прочитал табличку на двери напротив сортира. — Бельевую.

Беглый осмотр этажа занял у них полтора часа: пройти, «освоить» коридор взад-вперёд по паре раз каждому, заглядывая в открытые двери, не трогая запертые, не входя никуда — только двух-трёхразовый проход из торца в торец с визуальным осмотром. Если бы не ярко-неоново горящие внутренним светом неизвестной природы окна, вазы, графины, настольное стекло на посту дежурной сестры — обычная больница, обычное отделение, только пусто. Нормальный больничный запах, усиливающийся у сортиров. Горячие батареи (проверили без прикосновения, на ток). Не считая стекла, ништяков — на первый взгляд, без провокации поведения, — было: керамическая поясная тощая коричневая ваза с двумя или тремя стеблями сухого камыша, стоящая среди разнообразных горшков с разнообразными растениями «живой стены» в столовой в центре этажа; торчащие вертикально на одном из колец раскрытые ножницы на полу у столика со стопкой чистых полотенец (видимо, выпали у кого-то из рук, когда Зона уронила на госпиталь причитающиеся ему «быстрые кольца», да так и остались); большое зеркало в умывальнике перед ближним сортиром.

Ваза была сухой, не крученной и безопасной для изъятия (её держал на предохранителе камыш) «семьдесят седьмой», страшно подумать, какой ёмкости. Ножницы были обычной, но высоко ценимой учёными «встанькой», а зеркало — «бельведером», причём огромным, во всю зеркальную площадь, ни Мавр, ни Гриня «бельведера» такого размера ещё не видывали. Один этот «бельведер» окупал выход процентов на тысячу, со всеми тяготами его и лишениями. «Это — с собой», — сказал Мавр.

В умывальнике, любуясь собой в прекрасном мире отражения «бельведера», по мнению Мавра безопасно было покурить, здесь было не так жарко к тому же. Стащили респираторы, закурили. Мавр осторожно повернул кран умывальника. В раковину потекла вода.

— Что думаешь, бампер67? «Времянка»? — спросил Мавр, прикрывая кран.

— Похоже, Валер. Очень мне напряжно. Знаешь же, меня «времянки» парят... Войти-то вошли, а вот назад... Куда? В какой год?

— Ай, не гони. Со мной любой «назад» — куда надо будет. — Мавр поплевал в ладонь, притушил окурок и спрятал его в специальный карман. — Надо доосмотреть этаж, открыть закрытое. В палатах же вроде ничего?

— По-моему, ничего, — сказал Гриня. — Кровати разобраны, спали люди, укрывшись. Тут всё было быстро. Как и везде.

— Как везде в госпитале, — поправил Мавр. — Блин, куда же они все растворились, а, Платонихин? Ну хоть бы один труп, не так было бы непонятно... Х** с ним. Что в сортире-то? О! Заперто — оттуда. Намордники на морду, бампер.

Дверь в клозет, натурально, была заперта изнутри. Щеколда была слабая, дверь люфтила. Мавр отодвинул Гриню, примерился, что-то прошептал и мягко потянул дверь за ручку. Ручка была крепкая, Мавр вообще был человек каменной жилы, щеколда сразу как лопнула, но Мавр был ещё и быстрым, как Брус Ли, и он сдемпфировал освободившийся ход, и открыл дверь осторожно.

Из клозета понесло вонью, даже респиратор не спасал.

— Фу-у-у, — сказал Мавр. — Полный толчок поносу. Кого-то прямо на толчке накрыло, ты понял? Вот приехало-повезло человеку, сука! Вот судьба!

Форточка на замазанном белой краской окне была открыта, шевелила в раме на ноябрьском тёплом ветерке ноябрьской промытой тёмно-зелёной листвой старая акация, кусок фонарного столба торчал уныло сбоку. Ничего в сортире не было, кроме двух больничных шлёпок перед унитазом, примятых ступнями сидевшего, глубокой лужи свежего дерьма в унитазе, газеты «Красное знамя» и переполненной микроскопическими окурками стеклянной майонезной баночки на подоконнике. Мавр закрыл дверь плотно.

— Обычное г**но, не проросло даже, — сказал он серьёзно. — Бачок течёт немного. Да, «времянка», как есть. Я таких локалей навалом видал, но маленьких, а эта прямо во весь этаж. Эльдорадо, сука! Не, Гриня, давай ещё покурим. — Он спустил респиратор на грудь. — Но ты смотри, какая судьба у этого... У нас на «одиннадцатой» старшие одного гада приговорили, в восемьдесят пятом, — сказал он, затягиваясь каждые два слова. — Мало, что активист, ещё и крыса оказался. — Он задумался. — Кадык пацаны ему шилом пробили, когда он на очке сидел, гадил. Всё, вроде, нормально. А пахан, когда узнал, очень был недоволен. Сказал: только самый поганый мент не даст человеку, какой бы он ни был падла, облегчиться перед смертью. А пику вогнал пахана лепший кореш, прикинь. И пахан его отодвинул от себя за это, руку перестал подавать... А тут видишь, что. Сел вечерком похезать какой-то солдатик... И только куча от него осталась. В очке. Эх! Что молчишь, Гриня?

Платонихин движением бровей заменил «пожал плечами».