Пилягин спорить не стал, махнул отбой Мише. Чайник, и без того горячий, закипел. Лёха загасил окурок в крышечке от банки, разодрал целлофан и пачку, и высыпал чай в чайник. Запахло ещё жарче в раздаточной, уюта резко прибавилось. Было около одиннадцати, плюс-минус. Метровые кирпичные стены не пропускали никаких звуков с улицы. Всё было почти готово, все закурили и выкурили, и чай поспел, и стало готово всё.

Поставили кашу, густо перемешанную с рыбой, на стол, распределили поровну сметанные тосты, разлили в пластмассовые серо-голубые стаканы чай, разобрали из миски куски сахара, сдвинулись. Тарелки потом мыть припахивать Мишу не хотелось, пацан только из дома, ещё и присягу не принял, и только что чуть не умер на***, и настрой общий был благостным, гражданским каким-то, каким-то чеховским, человечным, завтра Новый год, для четверых из пяти дембельский, еда горячая пахнет, поэтому Прилуцкий стопку приготовленных тарелок, привстав, убрал в шкаф и запустил ложку прямо в кастрюлю. За ним ударили ложками в кастрюлю и все.

Заточили исключительно всласть. Это было исключительно очень вкусно и исключительно хорошо. Мишина дешёвая колбаса, словно с плаката о ленточных червях сошедшая, никого не заинтересовала, как и жуткой твёрдости конопатые яблоки, — отложили до завтра, и Миша убрал всё обратно в посылочный ящик. Не пропадёт. Пили чай, оставшийся хлеб поливая деликатно по очереди помалу сгущёнкой из дуплетно пробитой банки.

Удовлетворённый, Лёха прополоскал рот остатком чая и взял гитару, тренькнул «соль-соль-ля» из Deep Purple (ещё он умел играть начало «Лестницы в небо» один-в-один), но продолжать не стал, закурил, поставив локти на обечайку; закурили один за другим и все остальные сытые советские воины. Ленин опять взялся за свои чётки в мешочке, крутил, щурясь от дыма. «Лёха, а ты так и нге решил?» — спросил Нге, наблюдая за мешочком. «Не, на фиг, — сказал Лёха, дуя дымом в потолок. — Мне и так ***бца. А потом, ты прикинь, мы с отцом по субботам в парилку обязательно. И тут я такой, с концом, как кукуруза. И что я ему скажу? Не, обойдусь». — «Ну смотри, — сказал Нге заботливо. — Пока в госпитале». — «Я первый шар поставил вообще в степи, в палатке, — заметил Пилягин. — Прямо на базе ликвидации, в августе. Сегодня поставил, а завтра, *****, подрыв у нас первый. Тут, прикиньте, Гутников бегает, американцы толпами в своих куртофанах ходят. Мы как лошади свадебные. Корреспонденты, «Красная звезда», х**-м**. А у меня в штанах — п*****... Но мне по*** было, мы всем взводом вставили ночью. Шмон генеральный пообещали, где чё заныкаешь в степи, изъяли бы сто пудов, — а, ****, я две недели полировал. Жалко». — «А вы что там рвали, «сорок пятые»?» — спросил Ленин, знаток ракетных войск. — Подрывом или пуском?» — «Сорок пятые» и «пятьдесят третьи», — ответил Пилягин. — Подрывом. Знатно х**рило. Майора одного контузило. Его, смехота, америкосы нашли в канаве и откачивали». — «П****ц майору, в нгатуре, — сказал Нге. — И нгекто не узнает, нге59 могилка моя... Санёк, а ты сам с америкосами-то как? Жвачки нгастрелял?» — «П*****ь не буду, пацаны, не общался, — ответил Пилягин, закуривая. — Вы что! Там на нас на одного солдата пять немцев было. Да немцы сами тряслись, стучали друг на друга, треск стоял, как в лесу... («По стволу еб**ом дятел застучал», — спел Лёха.) Ха-ха, ну да... Шмоны жестокие. На *** надо, сразу пятнадцать лет строгого, если что». — «Ну а они как — нгегры были? — спросил Нге. — А бабы?» — «А бабы-негры?» — добавил внезапно Миша Кристи, и все, кроме Пилягина, тихо заржали. «Ни баб, ни негров не было, — сказал Пилягин, серьёзно глядя на Мишу. — А ты, сука, гусила, рот свой замолчи, а то я тебя в***у». — «Санёк, хорош, не газуй, пацан просто так спросил», — сказал Лёха миролюбиво и твёрдо. — «Не, ну, Лёша, меня, дедушку, сыны будут под******ть, да?» — «Да кто тебя под******ет, никто, спросил человек просто». Пилягин затушил окурок в переполненной крышечке, допил чай. «Нгармально сидим, разговариваем, Сань, хорош, — сказал Нге. — Миша, пепельницу почисти, и чай разлей всем. Лёх, въ**** «Поручика», а».

Прилуцкий не стал спорить и заиграл и запел. Ему нравилось играть и петь, и у него слух был, и приятный голос, с верной хрипотцой. «Корнет Оболенский, одеть60 ордена...» Его было приятно слушать, как по радио у него выходило.

Песня кончилась. Ленин открыл форточку, подышал зимой, жадно, пока можно, высасывающей жилой дух из «раздатки». Пилягин, никак не остывающий, вдруг затушил окурок и вышел, не сказав ни слова. Ленин защёлкнул за ним дверь, глянул на Мишу и постучал себя пальцем по лбу. «Ты, Миша, первые полгода вообще-то помалкивай, базар фильтруй, — сказал Прилуцкий, наигрывая что-то просто так. — Это мы тебя греем с пацанами тут, а в части тебя Пилягин порвал бы на тряпки ссаные, и был бы прав. И х** бы кто впрягся. Обламываешь всех».

Тему никто не продолжил, Миша молча тянул чай, Нге курил, Роман полировал. Было примерно половина двенадцатого. Спать никому не хотелось, утром отоспятся: суббота. «Интересно, а американцы сейчас тут, в гарнизоне? Новый же год», — сказал Лёха, соскучившись. «Тут. Я слышал, как врачи базарили, — сказал Нге. — У нгих тут целый этаж в гостинице какой-то. Ракеты же рвут постоянно, их же херова гора, ракет этих. Вот они и считают каждую... А про баб ихних, в нгатуре, интересно. Есть они или нет?» — «Служил бы я на «десятке», разузнал бы обязательно», — сказал Лёха. Все понимающе кивнули. По Лёхиным простым и ясным рассказам выходило, что он мужчина опытный, осведомлённый, и не возникало подозрений, что он гонит или хотя бы преувеличивает опыт. Да и лет ему было, не со своим призывом шёл. Правду говорил, в общем. Это чувствуется. «А у тебя была иностранка?» — «Литовка была, Агне». — «Как?» — переспросил Миша. — «Аг-не. Литовское имя». — «И что, как она вообще?» — спросил Нге. «Да вообще отлично. Они там как-то пораскованней, чем наши, что ли. Финляндия, телевизор берёт. Миньет61, всякие позы, без комплексов. Но всё равно... С Ленкой моей никто не сравнится». — «Ты обещал фотку показать, кстати, Лёха! — вспомнил Нге. — Ты же на склад ходил сегодня с Саньком, достал свою нгычку?»

— А, да, достал, — сказал Лёха. (Он сегодня утром навязался с Пилюгиным и несчастными выписными сходить на склад, забрать кое-что из сныканного в сапоги.) Все трое сразу придвинулись, а Лёха перевернул гитару струнами вниз и вытащил из бокового кармана пижамы пакет с военным и блокнотом. Из-под обложки блокнота вынул две фотки, размером с полсигаретной пачки каждая, положил их на нижнюю деку и повернул к пацанам.

— А что маленькие такие? — спросил Нге, нависая, привстав.

— Мне хватает. Отодвинься, Нге, я лошадей боюсь. Вот... Ленка.

На фоточках в интересных позах угадывалась худенькая огромноглазая девушка в незначительном халатике. Ленин и Нге взяли по фоточке и уселись по местам, вглядываясь.

— Нарочно снято, — сказал Лёха. — Для армейки специально, для меня. Это мы ещё вместе. Я же два раза призывался... Первый раз со сборного адвокат вырвал, ну я рассказывал.

— Классная девчонка, — сказал Ленин. — Покрупней бы фотографию.

— Дома есть много, а здесь мне хватит... Первая женщина, которая мне сказала «спасибо» за пилево. Я даже не врубился сначала. Лежим такие, отдыхаем, она сигарету мне закурила, и говорит: «Спасибо!» Я такой: «Не понял, за что?» Она аж возмутилась, понял? «Ты что? Ты работал, как вол! Я получила море кайфа! Я от души, а ты мне такие вопросы задаёшь?» — Прилуцкий закурил.

— Она что у тебя, курила? — спросил Нге подозрительно.

— Нет, вообще не курила. Мне прикуривала, заботилась вообще.

— А, тогда нгормально. Если девчонка курит — ***дь, — сказал Нге безапелляционно, окончательно.

У Лёхи курила мать, курили обе бабушки, но он промолчал, потому что взять с Нге было нечего, и похер он был Лёхе, не стоил и малейшего напряжения, ****юк саратовский.

— Блядь, скучаю за ней, хоть вой, — сказал Лёха, равняя пепелок на сигарете пальцем. — Встречал умных, встречал красивых, встречал таких, что по пилеву тащились, как удавы, но Ленка моя — всё вместе... И, главное, как иногда скажет! Идём как-то раз по улице, днём, люди, а она притягивает меня и говорит в ухо: «Лёш, ты знаешь, что у человека два горла, дыхательное и глотательное?» Я ей такой: «Фиг знает, Лен, а что?» А она: «В следующий раз давай правее, а то я задыхаюсь!» — Он зажмурился и помотал головой, улыбаясь.

Юмора никто не понял.

— Как же ты на нгей жениться хотел? — спросил Нге. Не спросить он не мог, хотя и постарался, чтобы вопрос прозвучал не очень обидно, без напора. Ленин и Миша подняли головы и уставились на Лёху. Тот открыл глаза и хмыкнул.

— То есть, жене за щеку давать западло? — спросил он. — Ты это хочешь сказать, Гена?

— Ну, я нге знаю, — сказал Нге, завозившись на стуле. — Как-то не очень вроде. Я бы своей нге стал лично. Она же потом детей будет целовать... Меня целовать... Как так?

Лёха притушил окурок в чае и бросил его в консервную банку. Курили все, но банка была почти пустой: добивали «астру» до губы.

— А ты, Нге, значит, надеешься нетронутую найти, — сказал Лёха спокойно. — Твоя-то, естественно, будет «це» со всех сторон... Ну, удачи тебе. Только вот что скажу, Нге: прикинь, все женщины, с кем я был, брали в рот, все абсолютно. Никто не отказался, типа, я не такая, как же я замуж потом, детей целовать... Если даже в одном месте жена твоя «це», то в других... Просто ты не узнаешь никогда. — Он закурил. — Нормальный это секс между мужчиной и женщиной, короче. Такое моё мнение. И нех*** париться. Бесполезно.

Нге, покрасневший, открыл было рот, — но передумал и закрыл, но все поняли, что он хотел ответить, продолжив Лёхину логику, и поняли, почему не стал. В делах интимных до промеж ушей кастрюлей договориться даже между приятелями — раз плюнуть, тем более, о жёнах или невестах, наличествующих или бывших. А уж подвергнуть пацанскую честь прилюдно сомнению, лизал он там, не лизал... Опасно.

А потом — Киев не Саратов, тем более не Энгельс, Лёха может и правым оказаться, вон, три года назад ещё видели вы на девчонках такие юбки, какие теперь все носят? Без лифчиков летом каждая вторая. Может, и с женой это уже не это... не западло. Просто не везде дошло ещё. Говорят, в больших городах уже и видеосалоны с порнухой есть. «Детям до шестнадцати», но есть. Мультики, кино, потом детей гонят — и порнуха.

— Так, Лёха, я так и не понял, а почему не женились-то, ну, чего она тебя бортанула? Накосячил малёхо? — спросил Ленин, с определённой неловкостью корректируя тему.

— Пацаны, я до сих пор не врубаюсь. В натуре. Мне, когда я с ней был, в натуре никто не нужен был, палить ей меня было не на ком. Не было никого. Если ей кто-то про меня чего на******, то, говорю же, Ленка — умница, не стала бы втихую бычиться, она бы меня сразу же спросила, и мы бы всё выяснили. Рассказывал же, она свою любимую подругу при всех за волосы из-за вранья про меня... Кароч. Всё на мази было, отец её из Припяти специально приехал с расчистки на свадьбу дочери, кольца я купил, всё. На работе добазарился на отпуск. Хотели в Адлер, там знакомые... И вдруг они приходят к нам вечером, её мама с отцом, и базарят, что свадьбы не будет, что Лена с другим, оказывается, расписалась уже, они сами только что узнали... — Лёха сморщился. — Они всё это базарят, главное, мама её плачет, а я сижу, как мудак, и мне перед ними самими стыдно, аж в глазах темно. Всё бы ей простил, вот этого не могу, что она своих же родаков так унизила. Что сама прийти, сказать... забоялась.

— А потом? Ты её видал? — спросил Ленин, помолчав.

— Видал, конечно. Я сразу пошёл разбираться. Блин, мы же с ней, накануне буквально, дня за три, пилились у неё полдня! И ни слова, ни полслова. Прощалась, оказывается. Так и сказала. «Я с тобой прощалась».

— А мужу-то е******к начистил, хоть? — спросил Нге.

Лёха закрутил головой.

— Там вообще, пацаны, отдельно! Он инвалид, почти колясочник оказался. Андрюша... Я хотел разобраться, естественно! Думаю, *** с ним, бывает, за невесту надо драться, баба есть баба, какая она ни умная. Спорола х****, ладно. Отобью своё. Убью нах. Пробил адрес, пошёл. Она на па̀рах, я знал. Звоню в дверь, открывает такой хроник на костылях, на локтях с упором такие которые, стоит, смотрит на меня. В клетчатой рубашке такой... Я: «Андрея можно?» А он: «Это я. Вы, наверное, Алексей?» И кольцо обручальное. — Лёха закурил. — Разобрался, *****, в общем... Что тут сделаешь? Повернулся и ушёл. Я с ней потом говорил когда, только одно и хотел понять: ты же без пилева, говорю, день прожить не можешь, из-за стола меня при всех уводила на чердак, как ты с ним будешь, чем он тебя купил, объясни... — Лёха помял пальцами глаза. — «Он добрый», — передразнил он. — И всех объяснений... Добрый он, сука...

Стукнули правильно в дверь, Ленин открыл. Вошёл Пилягин, придерживая что-то за пазухой пижамы.

— Всё путём, Санёк? — спросил Нге.

— Вообще з***сь, — сказал Пилягин. — Так, Кристи, отбой. Утром кастрюлю помоешь. Давай, докуривай, и топай. Съе*****, сказано.

Миша Кристи встал и посмотрел на Прилуцкого. Тот улыбался в свои усики.

— Давай-давай, воин, отбой в ракетных войсках, не тормози, — беззлобно, но окончательно сказал Пилягин, усаживаясь. Миша выбросил в ведро окурки из крышечки, сполоснул свой стакан, взял свой ящик и ушёл. Пилягин запер за ним и достал из-за пазухи двухсотграммовую медицинскую баночку с резиновой крышкой, наполненную на три четверти.

— Опа, — сказал Ленин.

— Опаньки! — сказал Прилуцкий, придвигаясь к столу. — Ты, Санёк, как мысли прочёл. В натуре, братан. Ну, блин, в жилу.

Пилягин кивнул и занялся разливанием и разведением. Ленин спрятал свои шары. Лёха набрал из крана и поставил полный чайник на плиту. Нге ударил в ладоши. Было ровно без десяти полночь по московскому времени на полигоне.

— А у нас с пацанами по жребию пришлось разыгрывать ******** одну, — сказал вдруг Ленин. Тема с женитьбой и последовавшее предыдущее его задела за живое, и он, человек скрытный, серьёзный, заговорил. — Нге, помнишь Герасима с Большой Горной? Футболист, из второго класса от нас в ДСШ ушёл?