— Он параллельный, наверху, у Сёмы есть линия, — сказал Мурад зло.

— От него и позвоню. Не дёргайся, дружище. Спокойно. Бывает. Это Зона. Она далеко видит и редко прощает. Вас простила. Пойду. Я ему там шевелиться запретил, может, уже окостенел наш писатель.

— Сёма может... — сказал Мурад. — Вад, никак иначе, только уходить? Кто на выходе нынче, могут ведь не дозвониться на радио...

— Могут, могут и погибнуть, не дозвонившись, — перебил Фенимор. И, не дав Мураду найтись с комментарием — или ответом, — протиснулся мимо него и плавно, не скрипнув ни единой ступенькой, поднялся на второй этаж. Осторожно прошёл мимо двери в Зону. Правую сторону тела почти физически ощутимо прокололи острые мурашки, хотя это был «чуечный обман», спецэффект знания.

Шугпшуйц вовсе не окостенел. Где ему было велено сидеть, то есть в кресле, он и сидел, но само кресло было теперь подвинуто к столику с включённым компом, чайник стоял на полу рядом, а Шугпшуйц мягко и бесшумно порхал по клавишам всеми десятью пальцами, как американец в кино. Крупными буквами текст47 на экране перед ним возникал, казалось, сразу абзацами. Что он там печатает, писатель, там ведь всё и останется навеки... Телефонного аппарата нигде не было видно, и с первого осмотра комнаты, полчаса назад, Фенимор тоже его не заметил. Зато на кровати стояли две полосатые «товарные» сумки, сохранившимися, видимо, с самого прибытия голого и босого писателя в Предзонье. Сумки были до отказа набиты, застёгнуты, перевязаны скотчем. Неужели это знаменитый «Архив Шугпшуйца», мелькнуло в голове, но было не до того, хотя и радовало, что Шугпшуйц хоть и писатель, но не дурак, и уже готов к драпу.

— Семён, где наземный телефон у тебя? — спросил Фенимор негромко.

Шугпшуйц вздрогнул, обернулся, взялся за ручки кресла и привстал.

— Как вы все тихо... В столе, — ответил он с интонацией Обломова, застуканного Штольцем за поеданием супа.

— Вытаскивай.

Появился телефон из ящика, поставлен был перед компьютером на место клавиатуры, а место перед столом освобождено. На кровать Шугпшуйц опустился, а Фенимор набрал на диске три семёрки общей линии.

— Я Иванович, — сказал тихонько и непонятно Шугпшуйц. Фенимор уставился на него с недоумением, Шугпшуйц понял, что Фенимору непонятно, махнул пальцами, что ладно, неважно, и Фенимор принял, что и ладно, раз не важно.

На коммутаторе оказалась богиня Ксения Силантьевна, но даже она не смогла найти для уважаемого Фенимора всех, ему потребных, точней, никого не смогла, кроме мэра, доступного по телефону всегда и для всех по понятным причинам. Шухарт отключил даже мобильник, Магаданчик вообще был на Земле, в Москве. С Петровичем было просто, общение свелось лишь к объявлению создавшейся ситуации в выражениях, доступных для телефонного разговора. Так и так, тут, куда я утром поехал, учудили, раскалили «крыжку», блаженно неведуя, идиоты. Эвакуирую людей, а с оборудованием непонятно, то есть, понятно, никакие сложные операции невозможны, сгорим, тут градус терпения Матушки уши печёт. Бросить, как есть, вкладываться по новой, искать альтернативную лёжку, закупать снова оборудование, половину расходов беру я. Петрович, мозг государственный, хотя и мёртвый, без звука выслушал, сказал «Угу, вези их сюда, я всё понял, дам ход информации сейчас же. Там как, без эксцессов с ведомыми?» — «Без». — «Машина нужна?» — «У меня с собой наш трак». — «Справишься, то есть?» — «С перевозкой — да, нам главное на непримиримых землян не нарваться на треке. В розыске же тут все мои, враги человечества». — «Понял. Сиди пока, где сидишь, на месте, жди звонка, спроворю либо коридор, либо сопровождение. Over». — «Over».

— Очень глупо получилось, — произнёс Шугпшуйц.

— Беда есть Беда, — ответил Фенимор, кладя трубку. — Не понимаю, почему вы трое живы. Четыре месяца с огнём играете!

— Очень глупо, — повторил Шугпшуйц.

— Конец — делу ******. — Любимая присказка Вобенаки, русский язык использующего в хвост, в гриву и в Черномырдина, пришлась, наконец, кстати.

— Чувствую себя полным мудаком, — сказал Шугпшуйц очень не по-шугпшуйцевски, а как битый бедованин. — Вот и с Луной из-за одного мудака так получилось. Обошлись, блин, без супостата. Суверенно. И без лунной базы, форпоста человечества.

— Общее тут только — мудак, — заметил Фенимор.

— Ну да... Мудак в консерватории.

Фенимор, и немного Свержин, фыркнули. Сказано было хорошо. Было тихо, люди внизу тихо двигались, собирая, видимо, одежду и, возможно, всякие записи...

— Ты пока включи мне, что хотел-то, — предложил Фенимор. — Электричество — это не страшно. Раз уж сидим, хочем курить, ждём.

Шугпшуйц покивал.

— Давайте, — сказал он, перегнулся через Фенимора и пощёлкал мышью. Окошко QuickTime разлезлось на весь экран, взвыл привод, забегали помехи. Субтитров никаких не было.

— Это копия исходника, — прокомментировал Шугпшуйц. — Запись с советского видеомагнитофона переносного, не цветная.

Первый же дёргающийся кадр явил знакомые ворота концлагерного типа — из досок и колючей проволоки. Оператор выскочил из машины самым первым, в первой волне высадки пошёл, поэтому далее камера, мельком схватив вышку, доски врат и часового у КПП по стойке «смирно, как только можно смирно, и ещё смирнее», показала выступление повышенной величавости из «волги» прямо в лужу генерала армии Язова в подробностях. Но дверцу ему открыл лично Житкур, адъютант и охрана из стоящих позади «волги» двух уазиков не смогли опередить капитана-инопланетянина.

К «Паслёну-18» министр обороны долетел с аэродрома на «МИ-24». Вертолёт приземлился прямо на бетонку, там его шеф с машинами и встретил. Язов был зол, как сегодняшняя «крыжка», даже хуже, как Ляля, но сдерживался до выяснения обстоятельств преступления. Почему-то Свержину помнилось, что был снег тогда по гололёду, но на экране была оттепель, лёд растаял, с неба сыпала тёплая морось, грязи было по колено, а «Паслён-18» (как и все остальные «Паслёны») никаких цивилизованных подъездов не имел, так, колея в лучшем случае. С отвращением оглядевшись, Язов встал под зонтик подъехавшего по грязи адъютанта и что-то сказал шефу. Шеф ответил «Никак нет!» — по губам читалось. Потом он сказал: «Есть!» — и простёр руку, указуя за спину оператора, на ворота. Шеф был в плащ-палатке поверх бушлата времён Великой отечественной, но без ППШ. Язова же покрывало нечто совершенно чудесное, с рантами и непромокаемое, а такие сапоги грязь была в силах лишь украсить.

— Вот этот человек в плащ-палатке, он кто? — спросил Шугпшуйц, кликая мышкой, которую держал на весу в руках.

— Это человек, который много знает, — сказал Фенимор, а продолжил Свержин. — Семён, я вчера тебя предупредил: я расскажу кое-что, но только то, что могу. И только то, что знаю. Или понимаю. Включай дальше.

И он сразу же увидел себя. Шеф поставил меня на первой площадке бункера, за стеклом, сразу у трапа шлюза, чтобы Язов, вошедши в бункер, сразу же на меня и наткнулся, на такого красавца: в ОЗК, в ИП, с огнемётом, — со строгим наказом помалкивать, но делать вид, что готов любую инопланетную заразу испепелить ценой собственной жизни, оградив министра обороны с его военными тайнами от любых, в том числе и телепатических, посягательств. Оператор снимал меня довольно долго, а я стоял, правая рука под гипсом гудела, растревоженная облачением в ОЗК, и это было единственное человеческое чувство, которое я тогда мог испытывать. Все остальные чувства были нечеловеческими. Словно я, действительно, осьминог из Братьев, который учит человека ходить...

Это первое ноября, что делала моя Майя?..

Она была жива, сказал Бубнилда.

Ах ты, елда свердловская, хер спартановский, сказал ему Фенимор. Знаешь же, я не могу ни вслух, ни про себя сказать, что мог бы: боюсь сглазить. Почему ты такая сволочь, мон личный шиз?

Бубнилда только хмыкнул.

Оператор (майор) снимал Свержина долго и подробно, затем сделал панораму бункера, прошёлся вдоль стеклянной стены (это было витринное толстенное зеленоватое стекло) взад и вперёд, а Язов всё стоял в тамбуре напротив Свержина, дико на него, Свержина, взирая. Затем порылся по карманам, достал огромный платок, вытер брылья, брови и под подбородком, сдвинул папаху на затылок — и шагнул в подземелье капитана Житкура. Шеф тут же возник обручь него справа и чётко доложил: «Объект каждую минуту готов к полной санации. В первом приближении посредством ручных огнемётов, далее, после эвакуации незаражённого личного состава — фосфорные мины, напалм». «Так, капитан, стоп, твою туда и сюда! — перебил Язов и вытер рот ладошкой в перчатке. — Капитан, отставить, помолчи-ка. Это что же у тебя тут такое, мать твою матерно, скажешь ты внятно, наконец, или нет, трах тебя тарарах на пне и под колодой?!»

В записи, разумеется, они говорили беззвучно. Странно, а я смотрю будто в цвете и со звуком. Интересный эффект.

— Это же огнемёт, верно? — спросил Шугпшуйц.

— Верно. А тип, что с огнемётом, это я.

— О! — сказал Шугпшуйц, словно и не было никакой, готовой лопнуть, «крыжи» за стеной в двух метрах от них. — Я так и понял.

Шеф (в те, первые сутки воспринимавшийся не как шеф, а непонятный, но очень жёсткий хер с секретной горы, охотник на безголовые гнилые трупы, давно к ним привыкший) забрал Свержина, Вяткина и ефрейтора Хвостова с собой на «Паслён-9» сразу же. Подкатил «козлик» и местная санитарная «буханка» к санчасти, Свержина капитан посадил к себе в «козла», а обильно шевелящийся под простынями в брезентовом мешке остов Хвостова, которому сунули в собственные облезлые до костей руки собственную голову, и Вяткина — в «буханке» повёз другой доктор, Зубарёв, которого Свержин тогда видел в первый и в последний раз. Сели, махнули бледному, как сметана на полу, Симакову и помчались по льдам великой степи куда-то налево от «девяносто первой», и по пути были и знакомая будка регулировщика с тайником под ней, и таинственная «семнадцатка», и был конец бетонки, и были какие-то буераки вперемешку с ложками и старинными стартовыми позициями, и могильные холмики бывшей деревни с огрызком советского памятника посередине, затем первый и второй ряд невысокой колючки, могильный курган пусковой шахты, древний, как пирамида фараона... Домик, штабель стройматериалов для нового домика, гараж, сарайка, бетонный блин бункера с сейфовой дверью. Капитан, лишнего не говоря, завёл Свержина в домик, показал, где кухня и спички, велел приготовить, что глаза увидят, и убежал выгружать чудило их чудное, потустороннего ефрейтора. Свержин подсмотрел в окошко кухни: втащили носилки в бетонный блин, и дверь, на страшных рычагах подвешенную, за собой завалили. А я осмотрел книжки на стенном шкафу, покачался на качалке, доел подчерствевший хлеб из миски на столе и почувствовал, что я тут надолго, и надо обустраиваться.

Ну и тут вот выяснилось, снявши шинелку48, что ПМ Симакову я отдать-то забыл. Как и Симаков — забрать его...49

Ну а дальше был вечер, допрос с пристрастием, пьющий водку из бутылки, той ещё, советской, лимонадной, как боржоми, Вяткин... Эх, да что там говорить. Самое интересное, подумал Свержин здесь, в 2006-м, что я тогда лёг спать — и уснул, и отлично спал. И рука не мучила меня сквозь сон чесанием и гудением… И живые мертвецы не мучили...

Трупы гуманоидов майор-оператор снимал пристально, но нервно, у него тряслись руки и глаз не попадал в видоискатель. Это, наверное, и есть тот кусок, что попал на «ТВ-6», вечной памяти телеканал. Все три трупа, прикрытых в паху тряпочками, замотанный в резину Вяткин со скальпелем в боевой готовности, повязка, будто кляп, на морде, но губа его нижняя, побольше, чем даже верхняя у Макросяна, всё равно вытарчивала сквозь ткань... Ни фига себе! Макросян! Сколько лет я про него и думать забыл. Прапорщик Макросян — легендарный тип, прапорщик мирового уровня, сурово сказал Бубнилда. Не делай его оскорблять! «У нас в подразделений либо курят, либо *** сосут! Вот я лычний не курю!» — Ага, «вы есть ах у Элли, товаричь са-алдат! А всо всо равно будет по-макросянский, или я вас пас-сажу!», — ответил Свержин, изящным движением мысленно поправляя несуществующие часы. Они с Бубнилдой в унисон захихикали и что-то там на экране пропустили. Ну да, третий труп, без головы, голова отдельно на подносе. Рвотная с фиолетовым сочащаяся на металл стола жидкость из обрубка шеи. Херова туча микроскопов и стеклянной посуды с каким-то мерзким мясом внутри вокруг на полках. Язов — уже в халате и в маске, брови вперёд из-под шапочки. И свет там был такой кислотный... И штинк стоял там кислотно-погребной, такой рокфор, такой блё де брес... Но желудок у генерала армии оказался будь здоров, держался он стойко, и был он вообще дед боевой, хоть и извинялся потом перед Горбачёвым в тюрьме по телевизору. Ну да в тюрьме легко извиняться.

— Вот это и попало на «ТВ-6», — сказал Шугпшуйц. — Это же министр обороны Язов, я прав?

— Да.

— А врач это кто?

— Скажем так, попробуй сам предположить, — сказал Свержин, подумав.

— Это Вяткин и есть?

— Я же ничего тебе не сказал? (Может, Шугпшуйц Львовича и найдёт, если он тут где-то под прикрытием обитает. Шугпшуйц нередко демонстрировал поистине детективную способность доставать людей. Об этом стали серьёзно поговаривать в Предзонье. И тут речь шла уже о репутации.)

— Я понял... — сказал Шугпшуйц и что-то записал — будто линию провёл в блокноте. Снова щелчок мышкой — Шугпшуйц держал её как пульт от телевизора.

Тут оператор вдруг показал на секунду, но очень крупно, потное лицо Свержина. Уже без противогаза.

— Ах ты, вот он я, вот ведь как попался, — аж крякнул Свержин. — Долбанный майор. Взял и спалил на весь свет.

— Этого по телевизору не было.

— Спасибо, Матушка, — сказал Свержин и по-бедовански перекрестился.

Длинный кадр — ряды полок с одинаковыми пятилитровыми медицинскими бутылями. Вязкая жидкость. Неизвестного цвета. Кажется, она была такой зеленоватой, переливалась... Крупно — пробки. Стеклянные притёртые пробки с ушком наверху.