— Это вот — то самое? — спросил Шугпшуйц, тормозя щелчком.

— «То самое» — что?

Было видно, что это Самый Главный Вопрос, заветный.

— «Стеллин студень»? — выговорил Шугпшуйц.

— Насколько мне известно — да.

— Спасибо! — сказал Шугпшуйц.

— Да пожалуйста. А ты не знаешь, кто его так назвал? Раньше он у нас тут назывался «божий холодец»50. И до сих пор кое-кто не отвык.

Шугпшуйц зарделся.

В общем-то, придушить писателя сейчас, а потом устроить взрыв «крыжки», вытащив честных свидетелей — Мурада и Лилю, не составляло никакого труда. Шугпшуйц со своими бумажками сгорит дотла, дом восстановится примерно за полгода, приходи смотри расследуй, никакая сходка не подкопается...

— Семён, больше ни с кем и никогда не говори об этом твоём «стеллином студне», — сказал Свержин-Фенимор. — Запись эту больше никому не показывай. Я не пугаю. Да и не предупреждаю, не в кино. Кто ты мне, кто я тебе. Я рассказываю. Полсотни моих знакомых, знаковых, умелых трекеров умерли из-за одних только слухов про живую воду. Некоторые, даже в Зону не войдя, страшной, нескорой смертью погибли. И это только те, кого я лично знал... И никто не смог добраться вот туда, — Фенимор показал на экран. — Выйти с выхода туда не сумел, во всяком случае. Ни один человек. — Фенимор помолчал. — Знай, но не используй.

— И до каких пор? — глядя в пол, спросил Шугпшуйц.

— До наступления этого вашего Братьевского «Полудня», — сказал Фенимор.

Шугпшуйц покусал губами язык. Потом щёлкнул мышкой.

— Дальше сразу другое место, с людьми. Где это?

Фенимор повернулся к экрану и удивился. Что, это потом они туда поехали? Зачем? А мы с Вяткиным в подземелье остались? Не помню. Да! Остались. Командир роты охраны нам спирту ещё наливал. И сам пил. Слава Кулинич, капитан. Сказал: шеф приказал вас с товарищем врачом пить заставить, и плакать не давать...

— Это уже без меня, но я знаю, где это, — сказал он. — Это «девяносто первая» площадка. Я там пол срочной проторчал в клубе. Пользовался врождёнными способностями... Это штаб... о, а это наш командир, верный сын партии и отец солдатам. Ё-моё, как же они все лебезят!

Это действительно было сразу видно, как все эти смелые ракетчики текут и расползаются перед министром обороны, в степени, в кубе, в шаре. Мелькали знакомые и полузнакомые лица, распущенные рты, отданные чести, подобострастные, почти мультяшные стойки. А Язов, похоже, и сам не знал, зачем он тут. Озирался, как конь, рычал, глядел очами. Мелькнули усы начальника санчасти капитан-майора51 Заграничного с каким-то журналом несения службы, как с подносом... Всё это сиятельное непотребство копошилось на экране ещё минут семь, просмотренных без вопросов и ответов, а потом пошла сплошная «видовая фильма» пятисекундными кадрами: штаб дивизиона, плац с выстроенным личным составом... Клуба всё нет и нет, и нет вообще. Вдруг — какая-то канцелярия и пожилой капитан Новожилов, в наручниках! Ого!

— Вот этого я не знал, — сказал Свержин. — Старика-то за что?

Язов, Житкур и — вот он! — Симаков, беседующие в сторонке. Кажется, в портале подъезда ЦИКЛа. Или это офицерская столовая? Симаков пытается держаться, как Житкур, по-строевому, но сильно. Чёрт, вот ведь тип, а. Как он мне пистолет отдал! Никогда бы не поверил. Вообще, он был, безусловно, пугало в части, но был один эпизод... Это летом было, я ещё с руками был, приехал папа на Десятку, последняя наша с ним встреча, 12 июня, и летел я в штаб получать увольнительную на три выходных в Капустин, как на полигоне было заведено. И вот в Парке Дружбы, в аллею на штаб сворачиваю через кусты, смотрю, блин, а навстречь идёт Симаков, уже меня заметил, и придётся мне его форсировать, как Днепр в сорок третьем, а чуть подальше за ним идёт какая-то пава штабная на сапожках с каблучками, не знал никогда, как её зовут, эту сержантиху. А вот так попасть Симакову под ноги — считай полчаса строевой подготовки обеспечено со вполне возможными нарядами в награду — если он не сочтёт тебя прилежным. Но так не хотелось перед бабой гнуться... В общем, прошёлся я строевым, конечно, и честь отдал с оттяжкой, — но без страсти, без мерзости, без аффекта. И жду, как сейчас начнётся: «Отрабатываем воинское приветствие, товарищ солдат; я иду в том направлении». И — не началось. То есть он меня выцепил, бормотнул мне уголком рта через погон: «Свержин, — со мной»... да-да, он знал всех по фамилиям, никогда не ошибался. Я был на виду, но это правда, Сима знал всю часть по фамилиям, каждого гуся из карантина знал. Тормознул я, догнал его, пошёл рядом, и он мне тихонько сказал: «Перед женщиной неудобно — понимаю. Но больше так не делай. Всё, бегом марш, а то передумаю». И я вдарил бегом марш, совершенно офигев. И ведь не расскажешь никому, никто же не поверит, что Сима такое может отчебучить, поднимут на смех, да и только.

Да, сказал Бубнилда задумчиво, это правда. Телефон. Что? — переспросил Свержин. Телефон сейчас зазвонит. Петрович. А, да, точно. Свержин снял трубку, прижав рычажки пальцем. Телефон зазвонил. Язов на экране вдруг поднял к груди руку и бросил её Симакову — пожать, а потом, таким же начальственно-одобрительным манером, — Житкуру. Историческое рукопожатие. Капитан Советской Армии на херу вертит министра обороны СССР, и министр вертится. Язов, тряся руку Житкура, что-то приказал Симакову, Симаков залихватски козырнул, просветлившись, сделал «напра-во» и, печатая, пошёл на оператора. Тут Шугпшуйц среагировал на звонок и остановил запись.

— Да, господин мэр, товарищ старший прапорщик, — сказал Свержин, отпуская рычажки.

— В задницу тебя, гусила, — ответил Петрович с удовольствием.

— Ты кого гусилой назвал, кусок.

Мертвец загоготал со свистом через свои дыры. Видно, всё там у него сложилось несложно, настроение пристойное, одет по-домашнему, без изоленты.

— Старший кусок, сынку! Старший!

— Главное — хороший старший кусяра. Как хороший индеец.

— Да ты там, с «крыжки» ножки свесив, развлекаешься, смотрю, ходила — не мама родила, — сказал Петрович.

— Да вот, втуляю писателю как мы с тобой в седом девяносто первом, в болотах Шатуна русалок маяли, жениться обещали.

— Дело-то было молодое, — погромче, чтобы и Шугпшуйц разобрал, проговорил Петрович. — В общем, Вад, по сути.

— Да.

— Неприятно, но Зона располагает. На людях вины нет, они не трекеры. Машина с Туранчоксом и Хароном будет у совхозного рынка старого, в селе. Можешь вести уже ведомых, они уже выехали.

— О, сам Харон?

— Зашёл пива выпить старик, да и подписался. Али я не мэр?

— Давно не видел его.

— Угу... Потом, что? Да. Люди, друзья твои, делали доброе, правду говорили, людей выводили с выхода. Беженск берёт на себя косяк, и по деньгам, и по респекту. Посидим, сообразим, построим для них новое. Слава богу, живы.

— Отлично, сразу им скажу, Николаич. Успокою. Я сам так думал.

— Ну да. Я за тебя людям сказал. Тебе тоже спасибо, а артели уважение. С Шухарта чай тебе.

— Ты его прозвонил?

— Прозвонил. Вогнал ему шоку в бессмертную душу. По выводу он тебе передал, что электрику в доме можно с улицы безопасно отключить, в переулке коробка на кабеле. Он сказал, что Арсенгалиев точно знает, где, в досках там каких-то старых. И всё, выводи их тихо, бросают всё пусть. Если там что позарез, сами потом сходим, вынесем, если сможем... Ну и всё. Да! Вадим! Погоди, тут же тебе бумажка на «вахте», часа три валяется, запечатано. Открыть?

— Ну конечно, что там.

— Так... С-сука! Хвост тебя искать пошёл, кино смотреть. Что за кино, Вадик?

— Ах ты ж блинский ты индуктор, Федя! — сказал Свержин, превращаясь в Фенимора. Три часа назад! Он же уже тут, если Мать милостива к дитяте своему и через город пропустила по состоянию быстро. — Ну что ты с ним будешь делать, обезбашенным, а. Я понял, Николаич, отбой. Дело пошло, эвакуирую ведомых, Хвоста встречаю.

В дверь комнаты с «крыжкой» изнутри, из Зоны, постучали. Шугпшуйц подпрыгнул, как ткнутый шарик, и выронил «мышку».

— Тих-хо! — прошипел Фенимор, кладя трубку. — Свои!

— Дома есть кто? — глухо спросил из Зоны, прижавши губы к двери, Хвост. — К вам гости из ада! — И демонически/непохоже заржал.

Мурад и Лиля внизу обмерли, обнявшись, сидя на Мурадовом диванчике. (Они собрали одну сумку на двоих, всё это время Лиля тихо плакала, тихо и беспомощно ругая безмолвного Мурада.)

— Фёдор, ты идиот! — сказал Фенимор в сторону северо-востока.

— Нет! — возразил Хвост. — Я не идиот, а вот ты, Вадик, предатель дружбы.

— Как это? Кто это? Там же это! — сказал Шугпшуйц громким шёпотом. — Там же Зона!

— Да сиди ты, драматург! Это всё те же и, блин, главный герой! — ляпнул Фенимор, и Бубнилда сразу же врезал ему изнутри подзатыльник. — Это Федя Хвост, в общем. Сиди.

Он вытек из кресла и, разворачиваясь к Зоне лицом по мере приближения к ней, вышел в коридор.

Хвост, сын крестьянский, пламенеющий постоянно растущим, как зубы у крысы, избытком чувств к самому большому другу и брату армейскому Вадику, постучал снова, горя нетерпеньем войти и обнять, но из врождённой деликатности ждя, пока ему это позволят. Дверь в Зону подрагивала от его стука микронно, что̀ Фенимор видел невооружённым глазом и ощущал кожей на лице. Нет чувств, кроме реакции, и от смерти спасенье лишь скорость её.

— Фёдор, там справа от тебя «крыжа», видишь? — произнёс он, чётко выговаривая.

— Вижу. «Ро-ман-ти-ка сто пять». И она в ней и на ней. Вадим, она о-очень надутая! — спохватился Хвост, понижая голос до рабочего. — Они тут что, на костре еду готовят? Ох, е-е-етит! Я понял. Вадим, я уже не в Зоне, тут краешек у двери самый уже за границей.

— Я отпираю, тихо входи, — сказал Фенимор, бесшумно, не дыша, отодвигая хорошо смазанный ухоженный засов. Хвост вскользнул в коридор. В обычном своём виде явился он, форма одежды демисезонная, рыбацкий брезент, зимние кроссовки, цветной школьный ранец с «динозабром» — на животе. Никаких лямок и пуговиц снаружи. Бритый чисто. Рассыпающаяся копна волос. Чистый бинт на кривой, как у Натальи Мелеховой, шее. ППШ в «сидоре» за спиной, как у шефа дяди Кирилла. В гости шёл Хвост, спасибо Зоне, что шёл через неё, не наодеколонился по своему понятию приличий.

— Я услышал тебя, что ты кино про шефа смотреть пошёл, — объяснил Хвост поспешно с виноватинкой, помогая Фенимору закрыть дверь. — Проснулся, сел на автобус, доехал до мэрии, тебя уже нет. Записку бросил на тумбочку и по девятому-десятому-тринадцатому треку спомчал. Я сильно неправильно, Вадик? Ну я вижу, что тут вот что. Но ведь шеф ведь в кино, Вадик! Я скучаю. А дядя Львович там есть?

— Ты мне ведомых пугаешь, телепат, — произнёс Фенимор. — А если бы меня не было и здесь? Ушёл бы я уже если? У Мурада арсенал на полгода осады, знаешь же... Ты как влез-то, второй этаж, там можно, что ли?

— Стёкла же вынуты, а внизу лестница старая, крепкая, прямо в окно сунул.

Ох, блин, ну Шухарт! Не чаем ты отделаешься, жлобина, крохобор. Стёкла вынул, лестницу не прибрал.

— Здравствуйте, Семён Иваныч! — сказал тихо и радостно Хвост. Шугпшуйц выглядывал в коридор. — Вы его не слушайте, я мысли не умею читать!

Бубнилда, возьми, пожалуйста, всё, что я сейчас хочу сказать, уйди к себе и там громко проговори, попросил Фенимор. Мне некогда. Хорошо, сказал Бубнилда, исчезая с охапкой крика. Бубнилда мог замучить на пустом месте, но когда место было полное — на него можно и нужно было положиться.

— Здравствуйте, Федя, — спустившим шариком вышипнул Шугпшуйц. — Напугали, если честно. — Он перевёл дух.

— Надо «не напугался, а среагировал», — сказал Хвост наставительно. — Так у нас, при Беде, говорят... Я извиняюсь, в общем. Что же вы, Семён Иваныч, огонь жгли! Опасно это. Она же и на нейтралку бьёт метров на сто бывает. На тропе скубинской четыре человека в Предзонье сгорели, куряки.

— Я не знал, — коротко сказал Шугпшуйц.

— Уходить надо всем, — сказал Хвост. — А я так кино хотел посмотреть секретное. У меня допуск был, пять лет нельзя было за рубеж ездить, мне можно.

— А ты так и рвался за рубеж, — сказал Фенимор. — Семён, бери свои сумки и выходи. Одну сумку мне давай. Всё, мы здесь закончили. Ничего не трогай, ничего не выключай. Федя, пошёл вниз.

— А кино? — спросил Хвост искренне.

— Да, а как же?.. — спросил и Шугпшуйц про кино же, но с другим смыслом.

— Ты сам кино, по Майн Риду, — сказал Фенимор. — Семён, обесточим дом с улицы, никто ничего не увидит, не бойся. Давай, собирайся, писатель.

Шугпшуйц сразу же по полу втащил в коридорчик свои сумки. Стало просто невозможно тесно в коридорчике. Фенимор подпихнул разочарованного Хвоста к лестнице, выхватил у писателя одну сумку и охнул: как «углеватой» набита. Хвост уже здоровался внизу с Арсенгалиевыми, выражал радость и досаду одновременно. Стараясь не выронить собрание исторических документов и не грохнуться вслед, Фенимор спустился к ним. Увидев его лицо, Лиля и Мурад подались на выход из дома сразу, как паиньки-перворазники через «мухобоху» или разведанный умолимый «Рубик» (который «джян»). Фенимор вышел следом на крылечко, перехватил клетчатый мягкий гроб поудобней, дождался спускавшегося последним Шугпшуйца и уже открыл рот, сказать всем, куда идти и кто встретит, и чтобы не беспокоились, Беженск всё отплатит... как.

— Я забыл в столе дневник, последний том, — сказал Шугпшуйц, стопаря, будто врезавшись, и со стуком, будто тумбочку, опустил свою сумку на доски пола. Сказано было окончательно, безнадёжно, навсегда. Никуда без последнего тома дневника он не пойдёт, на пять минут без присмотра не оставит. И неважно. И это не подвиг. Это просто так.

Не возвращайся, выходя, успел подумать Фенимор, как Хвост, бывший налегке, метнулся наверх, и там, наверху, в сумраке, свернул налево, и исчез.

Фенимор бросил сумку. Начался голливудский ужастик. Федя, ты же трекер, ты же первый в мире, ты же головой своей законы оплатил, куда ж тебя... Герои разделяются, герои возвращаются, герои лезут в темноту, и там их ждут. «Я схожу на кисетом»... Разве это американское кино?