— Зачем мотор выключили? Пойдёмте, Леонид Юрьевич. Чёрт, здорово я вас... Ничего. Сегодня все с разбитыми носами. Если что — выставляйте чемоданчик, надувайте щёки, держитесь нагло. Как солдат-дембель.

Зубарёв фыркнул, вышел под дождик, накинул на пальто накидку и накинул капюшон накидки. Житкур запер машину, и они направились вслед макросяновской колонне. У клуба они обогнали её, сворачивающую на центральную аллею, над которой доминировал памятник ракете 8К14 из неё же и состоящий.

Приказ ли Житкура выполнялся, факт ли ледяного дождя дошёл до стратегов и тактиков «девяносто первой», или фактор ночного ЧП влиял, но куда ни кинь взгляд — было пусто на территории, только у колонн клуба части стоял под дождиком дежурный-рядовой в шинели и с веником, которому из-под навеса что-то втолковывал пальцем в грудину небольшой офицер.

Вдруг дождь кончился и сразу потемнело.

— Ну и погодка, всем погодкам погодка. Сейчас опять мороз врежет, — сказал Зубарёв. — Помяните моё слово.

— Только так, — согласился Житкур.

Справа мелькнул между торцами двухэтажных казарм пустой плац, слева начался спортгородок. Внутри насквозь простреливаемых сквозь голые окна казарм горел свет, толпились строи или шатались толпами неприкаянные уборщики и надзиратели. Житкур заметил ожидающего их у крыльца санчасти подполковника издали, голые чёрные мокрые ледяные деревья, как и окна казарм, ничего не скрывали. Приближаясь, Житкур вспомнил подполковника в лицо: не раз они пересекались и в городе, и в автобусах, и на мотовозе. Полигон тесен.

Они приблизились. Подполковник козырнул и протянул руку Житкуру.

— Подполковник Симаков, заместитель начальника особого отдела части, ответственный старший офицер, — сказал оценивающе. — Мне о вас доложили, товарищ капитан. А вы?..

— Врач-психолог Зубарёв, — сказал Зубарёв из-за спины Житкура нагло. Очки он не надел, видимо, на нос не налезли.

— Капитан Житкур. Рад знакомству, товарищ подполковник.

— Житкур? Вы местный? Отсюда? — спросил Симаков профессионально. Он явно узнал «капитана с ППШ». Странно, он что, так спокойно переносит два свежих трупа и один ходячий?

— Никак нет, товарищ полковник, забавное совпадение, — ответил Житкур. — Прошу внимания: называю пароль. «Иван-Калита».

— Ах... вот как! — сказал Симаков, подбираясь. Что, впрочем, не сильно отличалось от его обычного состояния. — Называю отзыв: «карбид». Не ожидал. Вы распорядились весь личный состав вернуть в казармы, как мне доложили. Значит, на донесение нашего доктора Вяткина внимание в штабе обратили.

Человек только что столкнулся с живым мертвецом. Видел его, собственными глазами. Интересно. Либо он уникально стрессоустойчив, либо у него глубокий шок. Скорее, второе: утечку сведений-то он допустил.

— Обратили, товарищ подполковник, — сказал Житкур, глядя подполковнику прямо в глаза. — Не только в штабе. На самом верху обратили. («А!» — сказало лицо Симакова.) Вообще-то, обратили на ваше донесение, а не доктора Вяткина, кто такой доктор Вяткин. (Симаков странным, но выразительным движением кожи на лице отреагировал: «Ну да, так вот вышло...») Я не проверяющий штаба полигона, я проверяющий Генерального штаба, с полномочиями оперировать именем министра обороны. (У Симакова расширились глаза.) Объявляю двадцать двести двадцать четвёртую в карантине. Мы с вами можем сейчас всё решить или быстро, сейчас, или же вернуться в штаб в помещение секретной связи. Там вы, как ответственный старший офицер, получите подтверждение моих полномочий временно исполняющего обязанности командира части. Именем министра обороны. Но я бы предложил вам в двух словах разъяснить создавшееся положение сейчас, прямо тут. Что за «всадник без головы». Конкретно.

— Товарищ Зубарёв есть лицо доверенное? — спросил Симаков отрывисто. Он действительно молниеносно думал. Вот в чём дело, в Зубарёве. В том, что я всего лишь капитан, но и в Зубарёве. Скажи спасибо, что мой доктор не в красно-синих «дутышах» перед тобой тут рассекает по льду, подполковник.

— Так точно. Мой доверенный сотрудник. Наш с вами коллега.

— Только что из Москвы? Я вас много раз встречал, товарищ капитан. В городе, в степи. А вот товарища...

— И я вас встречал, товарищ подполковник. Нет, я не из Москвы. Я служу здесь, на полигоне. А товарищ Зубарёв, действительно, к нам прикомандирован. Откуда — сами понимаете, зачем вам знать. Но ваша бдительность похвальна, товарищ подполковник. Жаль, правда, что вы позволили своему лейтенанту донесения отправлять куда ни попадя... Предлагаю пройти в штаб. Так будет быстрей, я полагаю. Для установления рабочего делового контакта.

Тогда Симаков решился на вопрос. И сформулировал его очень деликатно, надо признать.

— Если я не ошибаюсь, товарищ капитан, служите на... э-э... «объекте с летающими тарелками», прошу прощения?

Да, похоже Симаков и впрямь контактировал с человеческим аналогом наших сусликов, и у него если и был шок, то уже кончился, и не в силе характера дело, а третье состояние тут имеет место, знакомое и Житкуру и Зубарёву не понаслышке. Слухами полигон, конечно, полнится, но вот такие вопросы вот в такой ситуации задают — после озвучивания таких полномочий — только уже ничего земного в жизни не боящиеся люди. Отчаянные отчаявшиеся. Видевшие невиданное. Плюс небольшая естественная паника в мыслях. Он отлично держится, но человек не боится, раз, и два, одновременно человек в панике. Пока в панике. Это понятно, и это хорошо. И мой ППШ хорошо примелькался в городе. Спасибо, Андрей Витальич.

— «Летающие тарелки» — слухи, товарищ подполковник, — сказал Житкур бесстрастно. — А так — да. Всё верно.

— Понимаю. Слухи так слухи. И товарищ Зубарёв...

— В курсе всего.

Тут их чекистскую дуэль несколько разбавил действием соскучившийся Зубарёв, который поставил чемоданчик на лужу и закурил, трогая распухший нос.

— Докладывайте, товарищ подполковник, — сказал Житкур. — И не подбирайте слова. Как есть. Что за «всадник без головы», мать его ети.

— Сегодня около семи утра мы с лейтенантом Вяткиным изловили на территории части живого мертвеца, — сказал Симаков просто. — Обезглавленный человек ходит и пугает людей. Сильно разложившийся обезглавленный человек. То есть, виноват, в стадии разложения. Не могу знать точно, в какой. Возможно, не сильно разложившийся. — Тут у него дёрнулось веко, но и только. — Отставить... Мертвеца изловил лейтенант Вяткин, я присоединился к нему постфактум. По его вызову.

— А голова? Голова сохранилась? — спросил Зубарёв. Симаков такой интонации, деловито-равнодушной, «сколько раз уже такое бывало», всё-таки не ожидал. Он ожидал всё-таки «что вы мелете, товарищ подполковник, мы вам что, дети, мы в детском саду тут, что ли?» Нет, не ожидал, а надеялся на это... Симаков довольно громко клацнул зубами, овладевая давшей слабину челюстью. По всей видимости, сейчас он до самого конца поверил в реальность происходящего с ним в общем плане, и в свою нормальность — в личном. Теперь начнёт проходить паника, и постепенно он станет опасен.

— Голова при нём, да. Он её в руках... нёс... — сказал Симаков, не зная, кому из двоих отвечает. — А потом мне... Мне пришлось её нести. За ними.

— Продолжайте, товарищ подполковник, — сказал Житкур, интонацией же давая понять Зубарёву чтобы не влезал пока.

— Мертвец не сопротивлялся, но мы его всё равно связали и принесли в санчасть. Вдвоём. Лейтенант Вяткин тащил его, а я нёс голову. Агрессии... он не выказывал, не проявлял. Перед тем, как войти в здание, я очистил санчасть от пребывавших в ней санинструкторов и больных, переведя всех в пустующую казарму. Никто его не видел. В груди у него сквозная огнестрельная рана. Дырка с ожогом. В упор. Крови нет... в нём. Пахнет он слабо... но сильно.

— Стрельба и погибшие с, так сказать, объектом, видимо, связаны?

— Предполагаю, что да. Он, видимо, напугал, одного солдата, и тот упал в колодец, разбился. Стреляли караульный солдат и помощник дежурного по части. Караульный в шоке, а помощник дежурного умер, видимо, от испуга. — Тут подполковника передёрнуло. Впрочем, было, всё-таки холодно. И мороз крепчал. Дождя опять не было, притаился дождь. Уши щипало.

— Вас понял. Теперь вопрос личного характера. Но предлагаю вам ответить.

— Слушаю, товарищ капитан.

— Вы лично отдаёте себе отчёт, с делом какого уровнем секретности вы столкнулись?

Симаков впервые отвёл глаза.

— Предлагаю вам ответить. Настаиваю, товарищ подполковник.

— Так точно, товарищ капитан, отдаю отчёт.

— Вы умный человек, перспективный контрразведчик. Предлагаю ответить ещё. Что удержало вас от попытки уничтожения объекта и последующего сокрытия улик?

Симаков действительно был умён и не стал валять ваньку понеже е***ь мозги.

— Для сокрытия улик там необходимо было бы уничтожение свидетелей, — сказал он ровно. — К этому я не готов. Обстановка не боевая. И не Афган. А договориться с лейтенантом Вяткиным мне бы не удалось. Он же гражданский, срочник, он дитё дитём... Педиатр! И я сначала немного растерялся, товарищ капитан. Это я признаю. Я не препятствовал Вяткину... Он меня очень удивил своей смелостью.

— Хорошо. Благодарю за ответ. Кто входит в число свидетелей — кроме вашего лейтенанта Вяткина?

— Капитан Новожилов, командир ЭТР — свидетель. Он не здесь, он в шоковом состоянии у себя в роте, заперт в канцелярии. Упущение?

— Так точно, товарищ подполковник. Упущение. Его нужно немедленно доставить сюда. Сконцентрировать всех свидетелей необходимо в одном месте. Не совсем понял, почему этот капитан свидетель, почему он до сих пор отдельно, но это позже. Слушай мою команду, именем министра обороны. Санчасть объявляю секретным объектом!

— Есть.

— Почему объект не под охраной?

— Он был под охраной, — сказал Симаков. — Я снял охрану полчаса назад. Охраняю сам.

— Почему?

— Не могу объяснить фактически. Я... — Он замялся и от этого рассердился.

— Понял, понятно, — сказал Житкур. — Далее. Кто с мертвецом сейчас? Отставить. Приказываю называть его...

— Да «суслик» можно, — подсказал Зубарёв.

— Э-э... Согласен. («Я с тобой дома поговорю, животновод!») Вы поняли, товарищ подполковник? «Суслик».

— Так точно.

— Кто сейчас с «сусликом»? Этот ваш Вяткин?

— И ещё один рядовой, фотограф части. Рядовой Свержин. Он... Свидетель. Я позже это объясню подробно, с вашего разрешения. Если одним словом, то лейтенант Вяткин привлёк его для фотографирования и документирования всего... всей этой б******й ё***ой х***и, — и впрямь одним словом выговорил Симаков. — Не уследил я.

— А ваш Вяткин не промах парень, верно? — сказал Житкур.

— Вы шутите, товарищ капитан? Он в одиночку поймал и скрутил живого мертвеца. Понимаете? — сказал Симаков, подавшись вперёд. — Видя, понимая, кого он ловит. Голыми руками. Гонялся за ним.

— Не такое уж он дитё дитём, то есть? — заметил Житкур, и себе тоже — заметил.

Симаков запнулся.

— А что, разве «суслик» у нас боевитый? — опять влез Зубарёв с вопросом, испортив весь пафос. — Вы же сказали — не агрессивен.

— Ну он... Он неспокойный, возится... Не могу знать. И не в том дело, нет... Разве в этом дело?!

— Ну, мало ли, — сказал Зубарёв тихонько.

Симаков замолчал. Житкур внимательно за ним наблюдал, преувеличенно внимательно, что называется сверлил взглядом, чтоб особист чувствовал особиста.

— Может быть, зайдём в помещение? — спросил Симаков ничего больше не придумав, «как ни в чём не бывало».

— Обязательно, — сказал Житкур. — Но сначала...

В здании треснула телефонная очередь. В ледяной тишине это было здорово неожиданно и неприятно, все трое вздрогнули и обернулись. С какого-то чёрта Житкуру подумалось: санчасти не хватает бронзовой птицы на крыше крыльца. «А вместо шапки снимает голову. Стоит с головой и кланяется». Тучи клубились над белой санчастью, это всё было похоже на рассказ Эдгара По.

— Давайте зайдём и ответим, — сказал Житкур, — затем полюбуемся на нашего «суслика» наконец. Товарищ доктор останется с ним, а мы с вами, товарищ подполковник, пройдём на узел связи, в секретку. Свяжемся с центром. Чтобы у вас, как ответственного старшего офицера, не возникало больше никаких сомнений в моих полномочиях. Работа нам с вами предстоит очень серьёзная.

Симаков киношно дёрнул головой, кивнув, повернулся «кругом» и резво взбежал по чистым обезвреженным ступенькам. Житкур и Зубарёв последовали. Маленький тамбур. Пост дежурного с тарахтящим телефоном на столике. Стенд инструкций, приказов и графиков на стене за столом. Налево за постом коридор направо, изолятор и лестница на второй этаж за дверью налево, чисто, пусто, стандартной постройки санчасть. Симаков снял трубку, но не успел даже ответить, как по лестнице со второго этажа ссыпался на подковках и выбежал в коридор некий рядовой с правой рукой в грязноватом гипсе. Наткнувшись на Симакова и компанию, рядовой с ходу стал «смирно». Он был без шапки, в пэ-ша с расстёгнутым воротом, и он был бледен, как бинт. Судя по стрижке, форме и сапогам — как минимум «черпак», причём привилегированный. Ну да, фотограф же, клубник. Симаков, однако, остановил и обездвижил движением указательного пальца, как обычного солдатёжка. Расстёгнутый крючок Симаков в боевой обстановке спустить ещё мог, но не раскрытый без разрешения рот.

— Слушаю, подполковник Симаков, — сказал он в трубку. — Что? Что? Так. Понял. Ожидайте, товарищ майор. — Он зажал микрофон ладонью. — Товарищ капитан, это дежурный по части. Прибыл всё-таки мотовоз. С «четвёрки» позвонил наш начальник штаба дивизиона, требует прислать автобус на платформу. На мотовозе прибыли командир части с замами, новый наряд, — и следователь военной прокуратуры. Командир будет машину ждать, но кто-то из офицеров, может быть, и дойдёт от платформы пешком. Тут всего километр идти.

— Я знаю, что километр, — сказал Житкур, никакой досады не выказывая, хотя и разозлился до бешенства. Разумеется, Язов — «страница красная, строка один, строка два» — должен был отменить этот рейс, спустив распоряжение по команде, но он не отменил. И гадай теперь, почему. И зачем... Мотовоз останавливается — это его последняя остановка — на платформе у близлежащей «Старой четвёрки», исторической площадки, оттуда Королёв собак на Р-1В в пятьдесят первом году пускал. Толпа офицеров и спецов ежеутренне проходит от платформы к «девяносто первой» по хорошо протоптанной за три десятилетия дорожке. Разумеется, командир части мотовозом никогда не ездил, у него «волга» в городе и водитель в гарнизонной автороте. Но вот пришлось и командиру сегодня снизойти. Однако пешкодралом, да по льду, он, разумеется, тащиться не будет. Да хрен с ним, с командиром, — а вот следак вполне может... Полчаса у меня, час?