На вопрос, были ли они пьяны, отвечаю что да, они были пьяны, сильный запах спиртного. Затем я упал, защищаясь, и один из них, младший сержант кавказской национальности, ударил меня каблуком в шею и я потерял сознание. Было очень больно.

В следующий раз я помню яму, где они меня бросили и начали закапывать. Потом я помню, что сумел закричать, а второй из них, русский, сказал «Заткнись, сука» и ударил меня лопатой в болевое место в шее. Потом я помню, как кавказец сказал в грубой форме «Правильно!» и ударил меня ногой в лицо. И я покатился.

Они зарыли меня, потому что мои призывы к ним о пощаде больше не мог произнести вслух.

Потом я очень долго лежал в яме и ничего не видел, но всё осознавал и пытался звать на помощь. Я чувствовал годы и больше всего тосковал, что сказали родителям, но двигаться я не мог. Я осозновал37, что я убит и думал, что так со всеми происходит после смерти.

На заданный мне вопрос отвечаю: нет, снов я не наблюдал, я всё время был в бодрствующем состоянии и спать не хотел. Много раз я слышал голоса и ходьбу сверху, но привлечь их и дать о себе знать я не мог. Ещё я помню медсестру, приходящую ко мне, она меня успокаивала и ободряла.

При себе на момент моего убийства у меня были военный билет, пакетик с письмами, часы на руке, немного денег. И блокнотик солдатский. Я не знаю, куда всё делось.

На заданный мне вопрос поясняю, что я понимал, что эта медсестра воображаемая, прозрачная. Она была в белом, молодая девушка, наверное, практикантка медицинского училища. На доп. вопрос отвечаю: её звали Дуня Оленева или Дуня Онегина. Поясняю: по фамилии не уверен.

На второй вопрос отвечаю, что больше всего мне хотелось пить и дать о себе знать родителям. Больно было всё время, боль не резкая, не острая, не тупая, а постоянное жжение во всём теле и в голове тоже, похожее на ощущение, когда сгораешь загорая, но сильнее. И не только на коже, а внутри тела тоже.

На показанных мне фотографиях я узнаю кавказца и второго русского, младшего сержанта с усами, который меня не убивал лопатой, но именно он требовал часы. Я мог бы узнать первого русского по голосу, будучи такая возможность мне предоставлена.

Я хочу сказать также, что вину свою по покиданию своего поста по дежурству по ЦИКЛу я сознаю.

Прошу сообщить моим родным данные обо мне, что я погиб и не дезертир.

Ефрейтор Хвостов Ф.Н.

Отвечая на заданный мне дополнительный вопрос показываю, что нападения мной на второй пост (склад вооружений) от 30-е октября 1987 года я не помню, а как от меня убежал и упал в колодец дежурный СПСВ-2 в тот же день ночью я помню, а когда тогда же в меня стрелял и ранил в грудь старший лейтенант я тоже помню, но я ответственно заявляю, что его я не провоцировал и не нападал на него. Я просто шёл мимо него и мой внешний вид его напугал. И второго. Я сожалею. От дежурного СПСВ-2 и остальных я хотел только достать пишущие принадлежности и конверт, чтобы написать родителям. И чтобы он отправил. Я глубоко сожалею о том, что я причина.

По нахождению и привлечению преступников хочу и готов сотрудничать со следствием.

Отдельно хочу выразить личную благодарность доктору Вяткину Игорю Львовичу за добро.

Ефрейтор Хвостов Ф.Н., член ВЛКСМ

10 апреля 1988 г.

ГЛАВА 3

Житкур ошибся, вернуться в домик им пришлось сразу же. Едва только Житкур запер дверь, — топчущийся у крылечка Зубарёв опять грохнулся со своих «дутышах» — благо что навзничь. Это было не дело. Житкур отпер дом и заставил постанывающего сквозь забитый ватой нос Зубарёва переобуться в старые прыжковые ботинки Андрея Витальевича. Снова всё заперли, включили периметр на проникновение, открыли гараж, и вот тут сели, завелись, поехали.

Пятнадцать километров даже с цепями на передних колёсах преодолевали больше часа — и натерпелись, а самое сложное началось именно на бетонке, и слава богу было, что кюветы у исторической дороги мелкие, почти она вровень со степью, без насыпи. Хотя и чуть раньше, посреди разрушенной деревни Житкур, на сохранившемся язычке древнего асфальта перед остовом фундамента памятника погибшим большевикам их хорошо крутануло и поставило на два колеса так, что Житкур на всём свежевыбритом лице ощутил мурашки, а Зубарёв даже подвыл, вцепившись в поручень на панели перед собой руками и ногой.

Когда вышли на траверс Генеральской вышки — взял и опять пошёл дождь со льдом. Где-то наверху, видать, было здорово теплей и воды было не жалко.

— Это уже прям как масло на масло! — сказал Зубарёв.

— Прорвёмся! — ответствовал Житкур, бешено ворочая рулём. — Берегите нос!

«Козлик» рычал, цепи то звенели, то звонили, машина скакала по льду бетонной твёрдости, разбрызгивая лужи и даже, кажется, искры. Мотались, костяно стуча, перед глазами «дворники», и за ними не видно было никаких признаков ледокольной техники на всём обозримом пространстве. Постепенно Житкур приноровился. Успокоились, машина пошла ровней, уселись поудобней.

— А ведь по делу нужно было взять «буханку», — заметил Зубарёв. — Носилки, упряжь.

— Да, но цепи, — откликнулся Житкур охотно. — Погибли бы смертью храбрых и впустую. Хотя лучше бы «виллис», для важности... Как я сообразил вчера припахать водовозов и хотя бы «уазик» обеспечить — сам поражаюсь.

— Это у вас предвиденье, — сказал Зубарёв как-то очень серьёзно. — Я давно заметил. Как вы всё находите. Как собака... — Он помолчал. — А как мы войдём, сразу как москвичи, или как местные? Прокуратура, может быть? Я взял все свои документы.

— Нет. Войдём тихо, — сказал Житкур. — Как местные. Я буду отвлекать ответственного, а вы прямо к... Ну, к трупу. Вы пистолет взяли?

Зубарёв кивнул.

Признаки жизни обнаружились только на повороте с бетонки к «девяносто первой». К площадке вели две дороги, «чёрная», сбоку, и — парадная, типа аллеи с квёлыми тополями. Вот на ней и торчали, как столбики между деревьями, чёрно-зелёненькие мокрые солдаты с ломами и лопатами. Житкур свернул на неё, солдаты начали уворачиваться от машины, и все до единого увернулись. Уже у самого КПП завиднелся некий мелкий чин в брезентовом плаще, ездящий на каблуках от солдата к солдату. Житкур медленно притормозил, открыл дверцу и призвал чина подойти. Тот с достоинством повиновался. Основополагающим в облике чина была верхняя, подлиннее носа, губа.

— Капитан Житкур, штаб полигона, проверяющий, — сказал Житкур, любуясь губой. — Представьтесь.

— Прапорщик Макросян! — чуть не сбив себя с ног обратной амплитудой отдания чести, представился военнослужащий.

— Всех солдат — в казармы. Немедленно.

— Приказ ответственный по части подполковник Симаков! — возразил прапорщик в тоне «а ты кто такой, э?» и, изящно отмахнув рукой, чтобы часы освободить из-под обшлага, посмотрел на них. — Дорогу чистить до обеда.

— От имени начальника полигона объявляю вам три наряда вне очереди, товарищ прапорщик, — сказал Житкур, включая в облике чёрную тьму начальственных дум и палаческое безразличие к приговорённому одновременно. — Выполнять приказ, товарищ прапорщик. Всех солдат в казармы. Десять минут, время пошло.

Продемонстрировав лицом, что про обескураженного прапорщика он забыл, едва отведя от него взгляд, не закрывая дверцу Житкур тронул машину и подкатил к КПП. Ворота были открыты, но шлагбаум опущен. Лёд вокруг поколот и сгребён в квадратную кучку. Выскочил дневальный рядовой из будочки, козырнул, нагнулся, козыряя. Было тринадцать тридцать две. Время летело.

— Штаб полигона, проверка, пароль «Минск». Сообщите дежурному по части.

Солдат козыряя, кинулся. В будочке схватился за трубку и зашевелил губами, косясь, как пуганный жеребчик.

— Вы мне не сказали — а я-то кто, шеф? — спохватился Зубарёв.

— Так ясно же — истребованный психолог, — сказал Житкур. — Прорвались с боями сквозь все погодные преграды.

Зубарёв осторожно хлопнул себя по лбу.

— Вот зачем халат-то!..

— Вы вату из носа выньте, — напомнил Житкур. — И очки наденьте. Чтобы как крутой солидняк.

Дневальный был расторопен, выскочил обратно через какие-то секунды, за ним следом неторопливо, но не вразвалочку вышел старший наряда, сержант. Постоял смирно на виду у начальства, пока дневальный поднимал шлагбаум. Житкур проехал под железякой и поехал к штабу. Это, значит, прямо. Летом, конечно, тут оазис, сейчас не скажешь, но часть очень зелёная, влажная, богатая, выставочная. Демократы, понятно, и москвичи табунами. Справа совершенно городского облика о четырёх этажах гостиница «Восток», слева густой парк. Очень приличное здание штаба, с входным порталом, с кондиционерами через окно, с монументальной доской почёта справа от портала, за которой можно было и продержаться, отстреливаясь. Лёд кололи вокруг везде, куда ни глянь, на продолжающийся уже полчаса дождь командование ещё не среагировало, а скорей всего и не собиралось. Командовали кольщиками сержанты максимум. Житкур остановил машину рядом с доской почёта и вышел. По шапке (он оделся, разумеется, по полной программе, и заставил Зубарёва одеться по-городскому, и белый халат под пальто надеть, чтобы небрежно вытарчивал) крупно застучало. В портале никого не было. Проверяющего, значит, не встречаем по первой форме. Разгильдяи, преступники.

— Сидите пока в машине, — сказал Житкур Зубарёву.

— Даже и не собирался, — ответствовал Зубарёв.

В холле Житкур отдал честь знамени и повернул налево, к застеклённому посту дежурного. Дежурный, майор, что-то торопливо говорил в телефонную трубку, при этом свалившемуся с небес проверяющему издали козыряя и ловя его взгляд. Кроме дежурного по части и часового у знамени в холле не было никого, и, такое впечатление сложилось сразу, что и во всём штабе пусто. Дежурный бросил трубку и, правя шапку по фронту, выскочил из дежурки. У него был сильно, крест-накрест, перевязан нос, проступали пятнышки крови.

— Капитан Житкур, проверяющий, штаб полигона, — сказал Житкур, козыряя. — Прошу представиться, товарищ майор.

— Майор Кошатин, дежурный по части. Прошу назвать пароль, товарищ капитан. Мне со штаба не сообщили о вас.

— И не должны были, — со значением сказал Житкур. — «Минск», — сказал он и, по-генеральски, снисходя, растопырив пальцы, от груди, с резким доворотом вниз, подал руку — пожать. Кошатин пожал. Судя по пожатию, дистанцию он прочувствовал сразу, невзирая на звания.

— Ну что, товарищ майор? стряслось? — спросил далее Житкур вполголоса: часовому нечего тут слушать.

— Так точно, товарищ капитан, стряслось, — сказал в тон Кошатин, потрогав нос. — Два трупа за ночь, и стрельба. Мой помощник, старший лейтенант... Мы ожидали прокуратуру.

— Прокуратура будет позже. Как сумеют... Прискорбно, но это нам всё известно; к делу. Ответственный по части подполковник Симаков, товарищ майор... Симаков, верно?

— Так точно.

— Он в штабе или на территории?

— Он в санчасти. Я только что ему доложил о вашем прибытии. Сопровождение обеспечить?

— Скажите, в какой стороне санчасть. Найду.

— Так точно. Значит, выйдете, и прямо направо от штаба, никуда не сворачивая. Мимо клуба, мимо спорткомплекса. Угловое здание. А вы один, товарищ капитан?

— Я и врач. Как затребовали. Психолог, — сказал Житкур, наблюдая за реакцией. Кошатин чуть сморщился лицом и шевельнулся телом. Да, тут был какой-то конфликт с драмой. Но Кошатин вмешиваться не будет. Не его забота. Ему своих проблем, как дежурного, выше донышка. Минус год карьеры минимум... Но хоть документы-то ты спросить должен у меня, Кошатин! Глаза покраснели, но не сонлив. Лицо как букварь, даже с такой маскировкой.

— Понял вас, товарищ капитан, — произнёс Кошатин. — Разрешите документы, ваши и врача.

— Вот моё удостоверение и пропуск, — сказал одобрительно Житкур, доставая их. — Затем предлагаю вам вызвать «Рубин-особый» и сказать парольное слово «Калан».

С задранными за нижний край шапки бровями Кошатин просмотрел документы, вернул их, нырнул обратно в дежурку и выполнил предложенные Житкуром действия. Было четырнадцать сорок восемь. С того конца линии майору Кошатину сказали что-то такое, от чего он резко подтянулся, подрос на пару сантиметров в холке, ответил «Есть!» с курсантской молодцеватостью, а трубку положил кончиками пальцев, словно шёлковую. Вернулся к Житкуру строевым шагом.

— Товарищ капитан, будут ли распоряжения? — спросил он.

— Да. Всем ответственным офицерам и прапорщикам сообщить приказ. Всех солдат и сержантов вернуть в казармы, провести поверки, выявить фактическое местонахождение каждого военнослужащего. Никаких работ, кроме готовки пищи и обеспечения тепло- и водоснабжения. Караул усилен? (Кошатин сказал «Так точно».) Ответственным и дежурным офицерам и прапорщикам неотлучно находиться в подразделениях, занять солдат телевизором или приборкой помещений. Никто никуда из казарм не выходит! Срок — тридцать минут на всё. По караулу будут ещё распоряжения позже.

— По караулу? Ещё? — переспросил оторопевший Кошатин.

— Так точно, по караулу. И сами готовьтесь заступить на вторые сутки, товарищ майор. Часть сегодня никто не покинет. И, боюсь, не подъедет. Мы — чудом. Гололёд жуткий. Аварийная ситуация.

— Есть, — ответил Кошатин, беря к шапке. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — сказал Житкур, отвечая и разворачиваясь к выходу.

Выйдя на крылечко, он увидел, что мимо штаба Макросян ведёт рыхловатую колонну подскальзывающихся кольщиков с ломами в обнимку. Губа губой, а прапорщик восчувствовал. Нет в мире ничего сильней чутья советского прапорщика — кроме женской красоты в глазах советского подводника. Завидев Житкура, Макросян отдал честь и проделал пару-тройку шагов юзом в попытке отбить шаг строево. Дождь замерзал поверх царапин на асфальте. Житкур откозырял Макросяну в ответ, спустился на лёд, открыл дверцу и просунулся в машину. В машине было накурено, кабина уже остыла, запах стоял омерзительный — свежий табачный дым и мёрзлый бензиновый угар вперемешку. Зубарёв смотрел вопросительно.