Надо брать всех контактировавших с объектом, сам объект — и эвакуировать их.

— Я не имею права допустить на подведомственную сейчас мне территорию ни командира, никого, — произнёс Житкур громко и отчётливо, словно рядового здесь и быть не было. — Товарищ подполковник, слушай мою команду. Мы с вами — бегом — на узел связи. Дежурному по части прикажите сейчас же ничего не предпринимать, ожидать приказаний. Я надеюсь, он там про мою инспекцию не растрепал, — добавил он, сам в это не веря.

— Вряд ли, — сказал и Симаков, поджал почти несуществующие губы и глянул косо и режуще рядовому Свержину прямо в душу. А тот смотрел поверх зала, как артист. Тоже парень битый, или, если учесть, что он явно со своим годом призывался, от природы парень с головой.

— Леонид Юрьевич, вы оставайтесь и знакомьтесь с нашим новым подопечным, — выбирая правильные (для слуха подполковника) слова сказал Житкур. — Товарищ подполковник, распорядитесь, пусть солдат передаст лейтенанту Вяткину, что теперь он подчиняется товарищу Зубарёву.

— Свержин, ты понял? — спросил Симаков у рядового.

— Так точно, — сочным баритоном с хрипотцой сказал рядовой, вытягиваясь.

И тут Житкур вдруг и рядового этого вспомнил, и догадался, что помнит, вероятно, и героического лейтенанта Вяткина. Летом поутру он как-то остановил в степи автобус с «девяносто первой», едущий на Десятку, и там был этот самый Свержин в этом самом гипсе, и с ним рыхлый очкарик-лейтенант с такой же нижней губой, как у давешнего Макросяна верхняя, с галстуком за ухом и пьяными змеюками в петлицах. Вяткин, сто якорей мне в глотку. Тесен полигон! У Макросяна наверняка кличка в части Микросян. Откуда же я шёл? А шёл я как раз с «восемнадцатого» «Паслёна» ... У меня кончился бензин в «виллисе», и я пошёл к бетонке пешком...

— Товарищ полковник, разрешите обратиться! — сказал неожиданно Симакову Свержин.

— Обратись, только быстро.

— Лейтенант Вяткин приказал напомнить про труп старшего лейтенанта Паланкина. Спросить распоряжений. Пусть он так на веранде пока и остаётся?

— Да, пока не до него. Всё, исполнять, Свержин. Стой.

Свержин исполнил «кругом» в гражданском, нормальном смысле слова.

— У тебя как со стрельбой левой? — спросил его Симаков, открывая кобуру. Все удивились. — На вопрос отвечай.

— Не могу знать, — произнёс Свержин бесстрастно. Симаков подал ему пистолет.

— Бери, разберёшься. Слушай боевой приказ. Сам всё видишь, верно? — Свержин молчал. — Бери оружие, рядовой. — Свержин подчинился. — Слушай боевой приказ, — повторил Симаков. — Охранять санчасть. Обязанности часового ты не знаешь, конечно. Часовой обязан бдительно охранять и стойко оборонять свой пост, не выпускать из рук, оружия, не оставлять поста, пока не будет сменен или снят...

— Не допускать к посту ближе расстояния, указанного в табеле, никого, кроме начальника караула, помощника начальника караула, своего разводящего и лиц, которых они сопровождают, — сказал Свержин. — Товарищ подполковник, я знаю устав нормально. От кого я должен охранять санчасть? Конкретно.

Симаков помедлил, щерясь. (Житкур наблюдал за ними с невыразимым чувством: и подполковник и рядовой исполняли вообще-то поразительный кунштюк.)

— От всех, кроме лично меня. Вяткина, товарища второго доктора и этого... гостя нашего считать охраняемыми субъектами. Если что — стреляй сначала под ноги, потом по ногам. Я появлюсь быстро. Вник?

— Так точно.

— Находись на здесь, на посту, запри все входы, реагируй на взлом. Всё. Выполнять.

После этой интермедии Житкур с подполковником выскочили на улицу и скорым скользом, как паркет натирая, плечом к плечу пошагали к штабу.

— А пацан с оружием, с пистолетом — нормально? — спросил Житкур уже у спортзала.

— Долго рассказывать, но да, этот пацан нормально с пистолетом.

— А это помощник дежурного погибший — Паланкин? — спросил Житкур.

— Так точно. Военврач предварительно диагностировал инфаркт. Он, видимо, столкнулся... с «сусликом». — На «с» Симаков случайно присвистнул. — Извиняюсь. Холодильника специального нет, да и в санчасть я солдат с трупом не пустил. Положили с той стороны санчасти, на веранде. Накрыли. Лицо искажено... страшно. Неузнаваемо. Поседел. Но документы при нём, это он. И он стрелял. В руке пистолет, обойма полупустая.

Они миновали спортзал. Из окон казармы на них таращились.

— Вас Сергеем Сергеевичем звать, товарищ подполковник, — сказал Житкур.

— Так точно.

— Я — Кирилл Владимирович. Вы на хорошем счету по нашей линии, — сказал Житкур. И тут же понял, что ошибку допустил. Не тот был человек Симаков, чтобы с ним вот так, на ходу, переходить на укороченную ногу. Даже если ты сейчас именем министра обороны пользуешься. От Симакова так и пыхнуло разочарованием, которого, может быть, он и сам не осознал, пока он ещё в шоке от ситуации, от экзерсиса с личным оружием, и пока вообще всё крутится в темпе фуэте.

— Рад слышать... — Из-за угла казармы перед центральной аллеей вдруг выскочил на них какой-то бегун в шапке на затылке и бушлате. — Абзианидзе! — рявкнул Симаков, не сбавив скорость ни на миллиметр в секунду. То есть не рявкнул, а спокойно сказал, но даже Житкур ощутил, что это гром господа солдатский с ясного неба, а не голос. Означенный Абзианидзе обмер, и прокатился по стойке «смирно» на каблуках, на добрые полметра хватило ему инерции скольжения. — Бегом в казарму, та-ва-рищ сал-дат, и сидеть всем в помещении, — приказал Симаков уже через погон. Ударил только сзади дробный топот, и стих. Да, похоже, что в контроле исполнения приказы заместителя начальника особого отдела вэчэ двадцать двести двадцать четыре не нуждались.

— Его фамилия Хвостов, — уже недалеко от штаба вдруг сказал Симаков.

— Не понял? — переспросил Житкур, действительно не поняв. Абзианидзе же... Но при чём тут этот Абзианидзе? — Вы про кого, товарищ подполковник?

— Я про объект. — Житкур остановился. Симаков тоже остановился, вернулся, встал рядом, и тихо-тихо, в пространство, проговорил: — Никакой он не «суслик». Его фамилия Хвостов, Фёдор. Не помню отчества. В штабе уточним, его дело у меня в сейфе, не в архиве. Ефрейтор. Служил тут, на «девяносто первой», взвод ЦИКЛа. Я его прекрасно помню. Считался дезертиром. Пропал три года назад. Во всесоюзном розыске.

— Когда точно три года назад? — быстро спросил Житкур.

Симаков зыркнул лисьим оком. Заложил руки за спину, качнулся с пятки на носок.

— Двадцать первое апреля восемьдесят четвёртого первый сигнал о неизвестном нахождении.

Число ни с чем известным Житкуру не билось.

— Так, я не понял, — проговорил он. — Откуда стало известно, что это Хвостов? Вы его что, узнали? Три года — неузнаваем же, лицевые ткани же должны начисто... (Он одёрнул себя: что я мелю, ты его видел?..) А, бирка какая-нибудь...

— Да никак нет, товарищ капитан, — сказал Симаков с каким-то злодейским удовольствием знающего больше московской штучки. — Там не совсем уж череп, и, главное, он сам назвался. Назвал фамилию.

Житкур не удержал челюсть, отпала. Эт-то тебе не суслиха Гагула, да. Ноги всё-таки прослабли у Житкура. Это, мать твою матерно, тебе никак не суслиха Гагула, не овца Первозванная и не сайгак Мудила. (Почему нет ни одной ожившей собаки? Их же тьма на полигоне, дикарей.) Ах, Андрей Витальевич, товарищ капитан-генерал-лейтенант, как же вы не дожили. До чего же вы не дожили!

— Он что, коммуникабелен? — сдерживаясь, спросил Житкур. — Как он может говорить? Как это физически происходит?

— Мы не поняли. Голова, естественно, не говорит. Она морщится... — Симаков поискал слово. — Корчится... зевает... ещё зубами скрипит, но и только. Но он ясно дал нам понять, что он Хвостов. Что ему нужен конверт, ручка и бумажка. Написать родителям. Что он не дезертир. И он просит пить. Всё время.

— Поясните же, подполковник! — забыв о вежливости, спросил Житкур. — Как дал понять?!

— Мы слышали голос. Вот эти самые слова. Откуда-то. Все трое одновременно слышали. Я, Вяткин и рядовой. «Зёмы, конверт, ручку и тетрадку дайте, родакам написать. И попить». Это дословно. Непонятно откуда звучащий голос. С его стороны, но непонятно, откуда. Срывающийся такой, будто сильно простуженный. Кирилл... Владимирович, как всё это понимать? Скажите мне... доверительно, пожалуйста, — выговорил сложнейшее для него слово Симаков. Потом он добавил негромко: — Ведь это противоречит всем законам природы...

Житкур потёр замерзающий нос. Уши уже отмёрзли. Симаков был в большой шапке, и у него были толстенные подмётки на сапогах, зимняя военная хитрость «от подполковника и выше». Надо же, он со мной уже пытается работать. Пытается конкурировать? Всем законам природы... И распоряжениям партии и правительства...

— Известным законам природы противоречит, — вдруг продолжил Симаков. — Это, знаете, многое заставляет переосмыслить, товарищ капитан.

Подполковник был действительно хорош. И действительно опасен.

— При любом раскладе событий предлагаю вам следующее, товарищ подполковник, — сказал Житкур спокойно. — Рот на замок, и на все вопросы любых лиц, кроме меня, министра обороны и генерального секретаря ЦК КПСС отвечать «никак нет», «не могу знать», "имею право послать на хер". То есть, фактически, разговаривать можно только со мной. Дешевле выйдет лично вам. А, может, и вовсе обойдётся.

Кажется, тут подполковник сдержал три плевка через погон.

— А прокуратура? — спросил Симаков.

— На **й прокуратуру, — ответил Житкур просто.

Симаков кивнул, прикинул что-то. Потом спросил:

— Машина эта ваша?

— Машина эта наша, — ответил Житкур. — И вторая машина, как я уже вижу, понадобится. Санитарку вашу займём. Пойдёмте, товарищ Симаков. Надо уложиться нам с вами здесь в двадцать минут.

Войдя в штаб они синхронно отдали честь знамени и уткнулись в дежурного по части, ожидающего у самого порога именно и только их, и очень томящегося.

— Товарищ подполковник, там! — сообщил он, этот рыхловатый майор с носом крест-накрест, Пончик.

— Где — «там», и что — «там» ?! — зашипел неожиданно на него Симаков. — Вы как стоите, товарищ майор, как докладываете? Вам сколько лет, вы что мне тут, при проверяющем, манерки демонстрируете бар-рдельные!

— Виноват! — вскричал майор.

— Десять суток казарменного положения!

— Есть десять суток. Разрешите обратиться, товарищ подполковник!

— Обращайтесь, докладывайте!

— Командир части полковник Панин приказывает немедленно подать к «Старой четвёрке» транспорт! Для него и для следователя! Лично звонил!

— Всё? Это и есть всё ваше «там»?!

— Никак нет. Капитан Новожилов сошёл с ума, ворвался в оружейную комнату автороты и похитил автомат и боеприпасы. И заперся в подъезде казармы. Ну то есть изнутри дверь в казарму запер, и запрещает...

— Всё, понял, — оборвал Симаков и повернулся к Житкуру. Тот снял фуражку, провёл ладонью по волосам, и снова надел фуражку. А что тут скажешь.

— Это не всё, — сказал майор.

— Ещё что, Кошатин? — глядя на голову Житкура, спросил Симаков. Разглядел седину, понятно.

— И в карантине какая-то паника. Кто-то там видел человека без головы. Кто-то из нацменьшинств. Шайтан в части, кричат. И они отказываются...

— Да, тут маловато вас одного будет для обеспечения секретности, товарищ капитан, — сказал Симаков Житкуру. (Майор заткнулся.)

— Ничего, — ответил Житкур опять же спокойно. — В первый раз, что ли. Значит, вы, товарищ майор...

— Майор Кошатин!

— ...Майор Кошатин. Позвоните на «четвёрку», доложите, что предпринимаются все возможные меры по выезду автобуса за прибывшим командованием. Связь с автопарком учебного центра только через вас?

— Нет, не только, они могут прямо через коммутатор связаться, — ответил Житкуру Симаков. — И с парком, и с авторотой. Связист приказ выполнит. Главное, им догадаться самого связиста построить, а не Кошатина.

— Понял. Надо спешить.

— Исполняйте, майор. Где ваш помощник? Ваш новый помощник?

— Он из ЭТР и звонил, доложил про капитана Новожилова. Он там... — Майор половил слово и поймал. — Переговаривается с ним.

— Ясно. Сюда, товарищ капитан.

Они быстрым шагом — Симаков указывал дорогу — прошли мимо дежурки, поднялись на второй этаж и зашагали по длинному коридору — узел связи находился в дальнем торце его. Все двери в коридоре были заперты и опечатаны.

— Гололёд нам помог, но не очень, — быстро говорил Житкур Симакову, уже как сотруднику. — Слушайте меня, Сергей Сергеевич. В связи с изменившейся ситуацией. Принимаю решение «девяносто первую» не изолировать. Опоздали. Хотя всё равно и надо бы — по моей инструкции это положено сделать. Но уж очень выйдет, по тому как всё складывается, возможно, даже кроваво, и уж точно очень громко. Поэтому будем срочно эвакуировать нашего «суслика». Хвостова то есть. Без осмотра места происшествия, без остальных следственных действий. Всё позже. И Вяткина, и этого рядового, фотографа, я у вас, Сергей Сергеевич, тоже забираю — под письменный приказ. Тут уж вы мне со своей стороны...

— Понял. Командировка?

— Так точно. Самое простое. Опрошу, сниму с них подписку, а там будет видно. Вам придётся тяжело — предстоит одному тут всё успокоить на первых порах. Но содействие сверху я обеспечу. По нашему с вами прямому подчинению, — со значением сказал Житкур. (Лицо Симакова несколько расслабило сведённые мышцы.) — Уже к вечеру снимутся все вопросы. Считайте мы находимся в бою. Продержитесь. Что никакого безголового не было — и так ясно, один сплошной гололёд с падениями и неуставные взаимоотношения с состоянием аффекта. Но безголового вообще не было, Сергей Сергеевич, ни на каком уровне разговоров. Понимаете?

Они уткнулись в стальную дверь. Симаков, слушая Житкура, надавил на кнопку звонка.

— Произошло совпадение трёх несчастных случаев. Плюс тяжёлые погодные условия. Гололёд. Травмы голов. Психоз у часового. Это официальная версия. Всем, кстати, очень удобная.