— Вот и министр мне сейчас ткнул, — сказал Горбачёв. — А у меня тут... — Он оборвал себя. — Значит, действуйте, Паслён-девять. Ваши требования из сообщения удовлетворены с оговоркой по согласованию времени наступления полномочий. — Он помедлил, видимо перечитывая инструкцию на внутреннем клапане хорошо знакомой Житкуру картонной папки. — По протоколу... второй конверт уничтожаю собственноручно, даю уполномоченному офицеру приказ доставить следующий экземпляр конверта из специального хранилища, после получения, второй экземпляр номер второго в деле заменю лично. У вас всё, Девятый?

— Так точно.

— Благодарю за службу, — ни к селу ни к городу сказал Горбачёв. Житкур ответил, что полагается, получил разрешение «положить», отнёс телефон в сейф с глаз долой, всё там запер, вернулся в гостиную, взял с подоконника едва ополовиненную Зубарёвым миску и стал хлебать холодный бульон с раскисшим в нём хлебом. У него ломило затылок, потому что тело-то помнило, что ему, телу, положено нервничать и напрягаться, гнуться и кланяться, нишкнуть и не перечить, разговаривая с начальством. В данном случае — не просто с начальством, а прямиком с наземными олимпийцами31.

Но, с другой стороны, да. Кейф32 во всём этом — мощи невероятной. Андрей Витальевич был прав наиправейше, об этом аспекте их уникальной службы с хохотком и хитрыми подмигиваниями рассуждая. Кейф полный — такое вот общение с небожителями. Когда ты, казалось бы, всего лишь капитан, сущность ничтожная, хуже рядового, поскольку ты, в отличие от рядового, в рабстве бессрочно, но ты — «Паслён-девять», и боги злятся, лают, но ничего поделать с тобой не могут, даже трубку швырнуть не могут, не могут прервать разговор с тобой. И в конце концов начинают тебя слушать, начинают знать тебя по имени, переспрашивают порой отчество, начинают воспринимать тебя равным им.

Начинают с тобой советоваться по поводу боевого применения ядерного оружия на собственной территории.

— Слушайте, шеф, я никогда не спрашивал, — сказал Зубарёв. — Можно?

Житкур очнулся. Миска была пуста, а он невесть сколько уже облизывал ложку, пялясь на стеклянный мир за оконным стеклом. Зубарёв держал паузу.

— Так спрашивайте же, мать же вашу за ногу! — сказал Житкур, бросая на стол миску, а ложку — в миску.

— Успокойтесь, шеф. Вы приезжий, а у нас тут, в Капустине, спокон веку никто ничего не спрашивал. Вон — сажали колхозами в поезда и вывозили. На новое место жительства. Во имя обороноспособности отчизны. И никто ни о чём не спрашивал. Поспрашиваешь тут. Молодых вам здесь надо, как вы, а не таких, как я, или даже как Андрей Витальич. Непуганых. — Он помолчал. — Так что̀ я спросить хочу...

Житкур ждал.

— Те... ну, с кем вы сейчас болты болтали.

Опять замолк.

— Ну̀ же, Леонид Юрьевич! Вы как Калитин, ей-богу! Ехать пора!

— Во все века цари за эликсир жизни готовы были полцарствами платить, а потом царствами людишек вырезать в целя̀х сохранения секретности, — сказал Зубарёв, мучительно подставляя слова. — Это даже мне понятно. А вы их, наших, этих, Горбача, не боитесь. Тут вы молодчина. Тут спору нет. Смотреть удовольствие и восхищение. Может быть, я не знаю, этот ваш Горбач не такая сволочь, как прежние, и что-то вообще меняется. Не знаю, вам видней, вы с ним вась-вась, не я. Не верится, но пусть так. Но у правителей... Как бы это... Шестёрки у них, Кирилл. Всегда есть шестёрки. Вы шестёрок тоже не боитесь? Вот что я желаю узнать. Там ведь их полчища. Целая военная сила шестёрок. Армия. Вот этих, что у нас всегда. Которые колхозы вагонами. А?

Зубарёв почти точь-в-точь повторил памятный Житкуру спич Горбачёва. Генсек обращался к Андрею Витальевичу, дело было на Старой площади полтора года назад, немногим менее косноязычно разве что говорил... или так же косноязычно, но в своей манере. Житкур — тогда ещё не Житкур, а он же, но с прошлой фамилией — сидел в уголке кабинета у проклятого ящика с лунным глобусом, оторвавшего ему все руки на лестнице (в лифт не влез ящик), отдыхал и внимал беседе начальства. Его только что представили и утвердили. Поэтому при нём говорили свободно, иногда даже приговаривая: «Слушайте, капитан!» или даже «На ус мотай, но не на ухи!» Пути назад у него уже не было, прямо как сейчас у Зубарёва, только он-то, в отличие от Зубарёва, знал это точно и был этому рад.

В тот день Андрей Витальевич впервые показал юному генсеку съёмки очередных сусликов и первого сайгака, а потом, выключив кинопроектор и включив весь свет, принялся демонстрировать лично новым сотрудником Кириллом обнаруженную в Перми фотографию «лунной вспышки», объясняя, что эта самая «лунная вспышка» и инцидент на испытаниях «известной вам, Михаил Сергеевич, системы» на Капустинском полигоне по времени синхронны до секунды, и что таких совпадений просто не бывает, и, следовательно, все те, кто слетели тогда со своих постов и\или сели в тюрьму, слетели и сели совершенно зря, что объяснения очевидцев катастрофы правдивы, и, таким образом, в связи с открывшимися обстоятельствами, даже столь секретными и фантастическими, но можно как-то хотя бы из тюрем кого-то выпустить... тут-то Горбачёв и прервал его. Ракетные дела предшественников и переломанные ими судьбы Горбачёва не интересовали, а вонючая Луна для него вообще была сущей абстракцией, он про неё вообще ничего не понял и не хотел понимать. И был прав. Смотрел в корень Горбачёв, видел главное. Он был не сыщик, не изыскатель, он был политик. Он был царь. Он потребовал кино повторить. Посмотрев катушку по второму, а потом по третьему разу, он вдруг разрешил Андрею Витальевичу курить («Вижу, вижу, товарищ Мучников, простите, капитан Житкур, сидите вы и мучаетесь...»), а потом сказал: «Если это вирус жизни, товарищ Мучников, простите, капитан Житкур... Как вы мне тут с вашим протеже усиленно намекаете... Тогда об этом знать, кроме меня, вас и вот его, — никто не должен!» — «Животновод, первым обнаруживший...» — «Не влияйте на меня, Андрей Витальевич, не подбрасывайте нам тут животноводов, товарищи, хватит, хватит! Хорошо, ваш врач, как его, Зубарев, Зубарёв, хорошо. Четверо нас! И всё. И под вашу ответственность! Вы же понимаете, что, по-хорошему-то цари во все времена всех знающих такое — уничтожали? Уничтожали! До седьмого колена. Это вы понимаете?» — «На самотёк-то не пустишь, Михаил Сергеевич, — сказал Андрей Витальевич, выпуская дым в сторону, в открытый сейф. — Слухи — это слухи, а факты — это факты. Нам нужна такая система чрезвычайных приказов, чтобы даже вот он, — тычок сигаретой в Житкура, тогда ещё с прошлой фамилией и ещё не капитана, — если потребуется, мог хоть весь Капустин за сутки демобилизовать и закрыть на вход и выход. И действуя исключительно по своему разумению, ни перед кем не объясняясь. И чтобы от вас, товарищ Генеральный, полная поддержка и защита. И чтобы для него — за это — никаких служебных или уголовных последствий». — «Небывальщина же, товарищ генерал-лейтенант, Андрей вы мой голуба Витальевич!», — сказал Горбачёв укоризненно. «Так именно с небывальщиной я и работаю, Михаил Сергеевич, — сказал Житкур-Мучников. — И тоже, как и вы, не хочу в целя̀х сохранения секретности о вирусах, понимаете ли, жизни уничтожать свидетелей целыми полками и населёнными пунктами. Так что уж лучше так, как я в докладе вам и представил». — «А ещё лучше взорвать там атомную бомбу, товарищ Житкур». — «Это решать вам, товарищ Горбачёв. Что важней — вирус жизни или собственное спокойствие». — «Да как вы!.. Вы имейте понятия, не забывайтесь, всё-таки, товарищ капитан Житкур!»

И ведь это было, змеиное молоко, ещё до Чернобыля!

В животе что-то провернулось, и сразу плеснула вокруг Житкура огромная река под масляно режущим солнцем. На веранде плавучего дома сидели на плетёных стульях два пожилых неспортивных человека в шортах и очках, оба красные от солнечного ожога, и беседовали. Житкуру было неслышно, о чём, потому что плавучий дом был в двадцати трёх метрах от него, хотя и надвигался, и в ушах были вода, был плеск, и был гул от солнца. Потом один, который усатый, остановил скептические раздражённые речи второго поднятием пальца, легко достал из-за спины житкуровский кубик (Житкур сразу узнал этот кубик, как будто у кубика было лицо) и повесил его перед вторым в воздухе. У второго отвисла челюсть.

— Кирилл! Кирилл же! — крикнули ему прямо в лицо, с брызгами, бывшими резко теплей воды. Житкур забарахтался, но прохладная река не держала его на себе, словно воздух, и он провалился в неё, захлебнулся чистым и вкусным, задохнулся, забил руками — и сел на полу, затравлено озираясь. Сквозь муть медленно проступала и обретала реальность скудная обстановка так называемой гостиной в щитовом домике, обложенным кирпичом, посреди отравленной мирной войной степи. Печка-голландка, три табуретки, стол, окно. Книжная полка, выключенный на зиму кондиционер на козлах в углу. Зелёный обкусанный холодный линолеум.

Человек стоял над ним, держась за нос, из-под пальцев текла кровь. Житкур узнал его, это был Зубарёв. Зоотехник совхоза № 4, три года назад не в добрый час оказавшийся на кошаре Алжана Бекхожина. Арестованный, а потом намертво приписанный генерал-лейтенантом Мучниковым, в миру капитаном Житкуром-старшим, к объекту «Паслён».

— Что с вами? — спросил его Житкур.

— Да вы мне намахнули граблёй своей!

— А со мной что?

— Опять вас торкнуло. Тонули.

— Твою мать, — сказал Житкур, упираясь ладонями в пол. — Леонид Юрьич, я извиняюсь.

— Да уж не извиняйтесь. Вы вставайте, а я пойду кровь остановлю, да поедем. Пока доедем, пока там, а там уже и темно.

— Мы вряд ли сегодня сюда вернёмся, — сказал Житкур, переворачиваясь и принимая «упор лёжа», чтобы встать. — Надо всё запереть. И проверить. И периметр включить на боевую. И ещё побриться.

В эту минуту доктор Вяткин заново прибинтовывал руку человека без головы к кровати. Первый бинт человек без головы оторвал.

В палате, кроме доктора и человека без головы было ещё двое. Подполковник Симаков с обнажённым пистолетом и заклиненными в задранном положении реденькими бровями стоял у двери. Шапка у него сидела на макушке, словно у какого-нибудь о*******о дембеля, но Симаков этого не замечал. Рядовой Вадим Свержин по прозвищу Верная Рука из-за спины сопящего Вяткина подавал тому бинты. Это была, между прочим, его палата, Свержин здесь жил, пока не снимут гипс. Или пока теперь Симаков не сочтёт его нежелательным свидетелем. Собственно, Свержин только об этом и думал, к живому мертвецу, полусгнившему, но крепенькому, он как-то быстро привык. Возможно, угрожающие раздумья Симакова, ощутимые почти физически, способствовали.

Палата была на четыре койки, койка Свержина была справа у самой двери, а человека без головы примотали бинтами к койке в левом углу у окна, ещё день назад на ней жил замечательный парень Лёня Соловьёв, прикомандированный из Архангельска «мазист», старослужащий, словивший от приятеля пулю в живот ещё в начале лета, и долёживавший на «девяносто первой» после госпиталя33. Позавчера его выписали, успел.

Зевающая беззвучно голова лежала в эмалированном тазу на тумбочке в изголовье кровати хозяина34. На неё старались не смотреть, даже Вяткин. Особенно страшны были мятые шары глазных яблок в глазницах, окружённых гнилой кожаной шелухой. (У Вяткина несколько раз проскальзывала, а значит и выходила наружу в словах и междометиях, мысль, что он никак не может сообразить по степени разложения хотя бы примерное время смерти... Но очередной порыв живого трупа к очередному действию все эти мысли и бормотание отгонял мгновенно далеко — и ещё дальше. И тем более Вяткин не думал о пистолете Симакова. Перед ним был пациент.)

Больше живых, даже частично, в санчасти не было, Симаков всех выпинал чуть ли не пинками за три минуты. Только на веранде со стороны степи, на морозце, лежал, укутанный простынями, труп старшего лейтенанта Паланкина.

По приказу Симакова санчасть была взята под охрану сразу же. У всех трёх входов стояли злые, но очень мотивированные всерьёз обещанным трибуналом караульные. Когда начальник караула, замёрзший на втором посту как сосулька и уже маловменямый, попытался пролезть внутрь и разузнать у Симакова хоть что-то (подгоняемый не любознательностью, а паникой), караульный у главного входа пропустил его — и Симаков караульного арестовал, заставив начкара лично разоружить и препроводить предателя.

В общем, первые часы первого контакта человечества с аномальной интенсивностью неизвестной природы были нервными и душезатратными.

Что уж говорить о минуте, о которой и идёт речь сейчас: когда Вяткин прибинтовал, наконец, дёргающуюся сильную костяную осклизлую руку трупа к раме койки и сел на табурете прямо, отдуваясь, и полез в карман за платком, труп заговорил.

Все трое это услышали, одновременно, явно и ясно.

А Житкур и Зубарёв в эту минуту вышли из домика и поехали сюда.

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Папка «ПОДЛИННИКИ-2»35

Капитану Житкуру

от еф-ра Хвостова Ф.Н.

Объяснительная36

Меня зовут Хвостов Фёдор Николаевич, 1965 года, урожденец села Леженьки, Курской области, адрес Курская область, село Леженьки, Дмитровская, дом 8. Семья: отец Хвостов Николай Фёдорович, мать Хвостова Ольга Степановна, старший брат Борис и младшая сестра Настя. Призвался в СА весна 1983, районный военкомат Тим. Призван в Ракетные Войска Советского Союза Социалистических Республик, полигон Капустин, в\ч 20224, Девяносто Первая Площадка, взвод ЦИКЛа, слесарь-механик. Зимой 1984 года произведён в ефрейторы представлением командира взвода и заместителя начальника ЦИКЛа капитаном Фасолиным.

Весной 1984 года, 18 или 19 или 20 апреля был убит тремя неизвестными мне прикомандированными, среди них был один рядовой и два младших сержанта, после неуставного конфликта у солдатской бани. Это было вечером, около 9-ти часов вечера.

Будучи дневальным по ЦИКЛу я решил нарушить уст (зачёркнуто) зайти к банщику, земляку Тимофееву Олегу, урожденцу посёлка Тим, в баню. С бытовыми намерениями. У заднего входа бани я столкнулся с вышеуказанными прикомандированными. Они предложили мне остановиться и отдать мои часы «Монтана», подаренные мне минувшим летом в парке Дружбы немцем в качестве дружбы. Когда я в грубой форме отказал им, они начали меня бить и избивали.