— Алжан уволился и переехал, никто его не списывал, — сказал Житкур, прикрыв микрофон рукой и сделав голос злым. — Для вас и для дела лучше, если вы хотя бы злиться будете на меня лично, а не на свою работу. Раз уж вы вообразили меня палачом.
— Такой работы я не искал. Я — как кур в ощип. Случайность.
— Так и я ведь тоже, — сказал Житкур серьёзно. — Но я не скулю же.
— Вы военный... — начал Зубарёв.
— А вы гражданин, — перебил его Житкур.
— При чём тут это? «Граждани-ин»! Граждане вон...
— Алё, Паслён-девять! — крикнул из трубки Горбачёв.
— Здесь Паслён-девять.
— Это я, Первый. Что же там у вас такое случилось? Я прочитал! Вы что, с ума, понимаешь, сошли?
— Всё в сообщении, Первый. Ситуация неизвестна. Требуется изыскание на месте. Требуются запрошенные полномочия.
— Да в чём дело-то?
— Товарищ Первый, кажется, человек.
Горбачёв осёкся. Помолчав, сказал, стараясь быть спокойным.
— Подозрение или...
— Необходимо изыскание с применением запрошенных полномочий, — повторил раздельно Житкур.
— Значит, я так вам скажу, я один такое сейчас, — Горбачёв обчеркнул интонацией слово «сейчас», — не решу. (Житкур сделал губами «тьфу!», но он ожидал именно этого. Язов был министр свежий, нервный и непроверенный. Неофит. И он был нужен.) Потому что это, понимаете, скандал. Не война же ведь, слава богу, не четвёртый блок. Ах ты, ах ты... Значит, мы так с вами поступим, Паслён... У вас конверт номер два ещё под рукой? Так вот, я полагаю, голубой лист, строка шесть.
— Согласен.
— Что такое — «согласен»? — переспросил Горбачёв.
— Согласен на вашу поправку, товарищ Первый. Голубой лист, строка шесть.
— Как вы так быстро смогли?
— Я обязан держать все расшифровки в памяти.
— А-а. Ну, хорошо, что согласны. Значит, ожидайте подключения министра.
— Так точно, ожидаю. Разрешите напомнить. Звания и должности называть по связи запрещено инструкцией, товарищ Первый.
Товарищ Первый скрипнул чем-то там, в эфире Олимпа, и пропал. Зубарёв оттолкнулся от подоконника, взял табуретку и принёс её Житкуру. Поблагодарив, Житкур сел, уместил аппарат на колене и попросил:
— Закройте вытяжку, Леонид Юрьич, прогорело уже.
Зубарёв сделал, ушёл на кухню, поставил там чайник, зашуршал чем-то, что-то уронил. По всему божьему миру тикали часы. Девять минут. Мчались по Москве сани с вооружённым егерем в тулупе, связисты, сжимали в зубах оголённые провода, адъютанты скреблись в дверь царственной опочивальни. Вернулся Зубарёв со стулом, подсел рядом, закурил.
— Алё, Паслён-девять?
— Здесь, Паслён-девять.
— Подключаю к нам товарища Третьего. Я ему пояснил о ваших требованиях. Алё, Дмитрий Ти... То есть товарищ Третий. Включайтесь-ка в беседу и объясните-ка свою позицию.
— Капитан, что у тебя там стряслось, мать твою матерно?! — с ходу вызверился Язов. — Вы что там, с ума сошли, товарищ ка-пи-тан? Ты что там вообразил себе?!
— Товарищ Третий, я принимаю решения по ситуации. В соответствии с...
— Молчать, капитан! — заорал Язов. — Михал Сергеич, да это ж ни в какие ворота. Какой-то капитан, м-мать его матерно, будет...
— Прошу вас успокоиться, товарищ Третий, не называть звания и имена, следовать, так сказать, протоколу. Я и сам, так сказать, возмущён. Хорошенькое, понимаешь, дело. Однако! Однако мы должны объективно смотреть на обстоятельства, помнить об нашей ответственности. Не доверять первому впечатлению. Мы с вами целый вечер уже обсуждали тогда, обговорили все вопросы по нашему Паслёну-девять. Помните? Вы должны это помнить. И раз уж мы тогда с вами пришли к общему знаменателю, что возможны и вот такие, подобные, варианты, то давайте и будем держать себя в руках. Не искать с ходу подвоха и виновных. Чтобы никому не обидно, и чтобы дело делалось. Капитана нам рекомендовали, капитан человек положительный, вот и придётся нам с вами, товарищ Третий, довериться ему на слово. А завтра он сам сюда прилетит и объяснится. Как вам такой коленкор, такое решение? Сегодня пусть порезвится, а завтра мы с него спросим?
— Да Михал Сергеич, да мать же его матерно, разве ж это «порезвиться»?! Это ж подрыв всей боеготовности страны! Саботаж!
— Виноват, как начальник службы на месте, прошу внести поправку, товарищи, — сказал Житкур спокойно.
— ***** *** ******* *********? — прорычал Язов.
— Никак нет, товарищ генерал армии, не могу знать, — ответил Житкур. — Текст поправки: полный доклад мной будет сделан по завершению изыскания. То есть время не определено.
— «Изыскания»?! — заорал Язов. — «Изыскания»! Капитан, может быть, вам сейчас, как Вознюку, сразу и генерала присвоить, та-ва-рищ ка-пи-тан?! Я вас, так вашу так, знать не знаю, видеть вас не видывал, а ты требуешь себе на территории сверхсекретной ракетной части полномочий министра обороны?! Вы что?! Вы там себе чего соображаете, Паслён-маслён, блядь?! Михаил Сергеевич, да ни в какие же это ворота!
— Дмитрий Тимофеевич! — заговорил Горбачёв, но министр обороны генерального секретаря не слышал, ему надо было выораться, это было понятно и Житкуру, и Горбачёву, и господу богу, и все они решили просто подождать испарения разъярённого генерала армии. Объясняться с ним Житкур не имел права, а возможность Горбачёву, в стране первому после бога, отдать нужные приказы по своим каналам лично, наоборот, предоставил — в первом варианте сообщения. Пусть теперь они между собой, а мы тут лучше с господом богом переждём. Спасибо хоть, что Политбюро не собирают...
Но «девяносто первую» надо изолировать, точка, аллюр три креста. И как можно меньше офицеров. С трепливыми, как у Язова, языками. (О языке Язова Житкур был предупреждён самим Горбачёвым, и теперь генсека отлично понимал. Видимо, там было много чего намешано.) Чёрт возьми, да гололёд — просто подарок, такое везенье. Может, и с Зубарёвым повезёт.
По идее Житкуру, капитану СА, должно было сейчас быть и жутко, и нервничать он должен был так, что и телефонная трубка должна была у него сама собою пропотеть. Но счастливое свойство советского человека бояться любых людей, во всём их диапазоне, от жуткой продавщицы «Союзпечати» в ларьке рядом с домом до министра обороны СССР стёрлось у Житкура сразу после первого суслика. Как рижским ластиком стёрлось. Нет, отставить, после второго и третьего. (Второй и третий, точнее, третья, самочка, Гагула, одновременно в одной ходке были найдены.) Первый суслик всего-навсего напугал. Долго думали, что он больной чем-то неизвестным. Потом довольно долго надеялись, что он больной чем-то неизвестным. Потом отрезали ему голову и даже надежды умерли. В отличие от.
А потом нашли Франкенштейна и Гагулу, и страх выгорел дотла.
— Товарищ Язов! — перебил, наконец, генеральный секретарь развоевавшегося министра обороны. — Секунду дайте мне сказать!
Язов не сразу, постепенно, но умолк, клокоча. Как громкость ему убавили до полного затихания.
— Паслён-девять!
— Здесь Паслён-девять, — откликнулся Житкур.
— Не будет так у нас толку, товарищи, — сказал Горбачёв строго. — Вы давайте-ка ожидайте на трубке. А мы, Дмитрий Тимофеевич, я к вам сейчас перезвоню по нашей линии. Надо дообсудить кое-что в связи с поставленными перед нами вопросами, так сказать, без подчинённых. Есть у меня и ряд дельных предложений к вам. Паслён-девять, оставайтесь.
Щелчки, эхи, гул линии под смертельным током, — подключившийся шпион умрёт сразу. Будем надеяться, что Горбачёв лишнего да много не наболтает. Впрочем, тут он мужчина, это и Андрей Витальевич отмечал. Вроде бы не заткнёшь его, так словоохотлив, а уцепиться не за что потом, и знаешь после едва ли не меньше, чем знал до. Любого заболтает, и ничего по делу конкретного. Нет, нет в нём страха взять на себя. Это что-то там у них своё, сильно политическое, к сусликам отношения не имеющее, но важное настолько, что не может сейчас Горбачёв Язова обогнуть... Хотя казалось бы — Рейгана-то огибает, по слухам. Тут у меня опыта не хватит, конечно, сообразить, что да как, подумал Житкур. Пока. Пока наглостью придётся брать. D’Artagnan, who though wanting in practice had a sound theory, redoubled his agility.
— Что вы у них потребовали-то такого, шеф? — шёпотом спросил Зубарёв с большим любопытством. — Век бы слушал!
Житкур пожал плечами и потрогал лоб. В испарине, всё-таки, конечно.
— Если там действительно проявился наш субъект — нужно моментально изолировать военную часть, — сказал он. — И на выход, и на проникновение. Нам повезло и с выходным, и с гололёдом. (Зубарёв кивнул.) Но надо всё закрыть полностью. Минимум офицеров, гражданских совсем исключить, солдат загнать в казармы и — генеральную им приборку. Пусть потом болтают, что душе угодно, кто их услышит. Вот я и врезал по максимуму. Помните, Андрей Витальевич говорил? Вариант «именем министра обороны»?
— Что-то там «временное прекращение несения службы до окончания изыскания»? Вы вот это? — Зубарёв покрутил головой и засмеялся. — Ух ты! Почти как ядерную войну начать.
— Или отменить. Ух я, так точно. Это ведь почище лейтенанта с особым мнением будет, правда?
— Какого «лейтенанта с особым мнением»? — удивился Зубарёв.
Житкур спохватился и объяснил ему, и вообще подробно пересказал донесение Калитина, и рассказал, что̀ он, Житкур, намерен предпринимать, и какова роль Зубарёва. Зубарёв своё манёвр должен понимать точно, тут политику на хрен. Зубарёв внимательно выслушал, хмыкнул и задумался. Сидел, искоса смотрел на Житкура и думал. Кажется, он отходил немного от своих чёрных мыслей.
— Что скажете? — спросил Житкур, когда Зубарёв какое-то время спустя отвёл глаза.
— Скажу, что всё толково. Для дела, конечно, толково. Так и надо, даже если вдруг выйдет, что комара ядерной бомбой убили. Но если уж это наш объект... Как Витальич поступаете, в общем. Мысленно аплодирую.
— Хотелось бы, чтобы не комар.
— Посадят?
Житкур вздохнул.
— И кого пришлют? Скандал жуткий будет, конечно. Что ж... боевая тренировка, нет?
— Демонстрируете мне, ничтожному трусу, что и вы рискуете? — спросил Зубарёв.
— Да при чём тут трусость, смелость? — с искренней досадой сказал Житкур. — Кто тут вообще трус-то, вы, что ли? Вы второй год возитесь с ожившими мёртвыми животными, сидя в одиночестве в каком-то засекреченном погребе в полупустыне. Не зная, разрешат ли вам вообще отсюда хоть когда-нибудь уйти живым. Делаете дело. Ничего себе трусость. Где ваша жена, где ваш сын? Охраны над вами никакой, я вам не враг, что бы вы ни думали, воображали. Меня нет, сели в машину, да поехали. Но сидите и делаете. Водкой рот полощете.
— Это я как раз от страха. В том числе и «полощете». Я же вам объяснял: нельзя тут пить. Но хоть как плацебо...
— Нет, — сказал Житкур. — Нет, Леонид Юрьич! Страх у нас с вами иссяк на Гагуле. Я и про себя это знаю, и в вас это наблюдаю. Так что... Пейте смело. Только не рядом с животными. Чтобы не укусили.
— Да не заразны они, Кирилл. Не кино это ваше дурацкое. Как его...
— «Рассвет мертвецов». Мы не знаем точно.
— Да это кино же, фантастика! И ваши разлюбезные Стругацкие ничего такого не написали, а нормальные там у них ожившие мертвецы, пьющие.
— Вот примут там, — Житкур показал на трубку, — решение об институте, выделят средства, приедут сюда учёные и решат, заразные, нет. А мы с вами рисковать не будем. Нас у нас с вами только мы.
Зубарёв снова хмыкнул, подошёл к окну, поскрёб ложкой в миске, облизал её, глядя на стеклянный мир. Бросил ложку в миску, сходил в свою комнату, вернулся с экспедиционным чемоданчиком своим, положил его на стол, плотно уселся подле и принял вид человека в боевой готовности.
— Капитан Житкур... Это... Паслён-девять!
— Слушаю, товарищ Первый.
— В общем, если что не так будет, то не завидую я нам с вами, — сказал Горбачёв устало-раздражённо. — Поступили из этой части ещё какие-то сведения сейчас товарищу Третьему на наше с вами счастье. В общем, по строке... э-э... двенадцать со страницы...
— Жёлтый лист, строка двенадцать, так точно, — подхватил Житкур.
— Полное одобрение вам дано, можете действовать. Плохо, конечно, что вы всего капитан. Был бы хоть вы полковник... Теперь... строка голубая шесть.
— Слушаю.
— Согласование по времени, так. Почему тут такая неопределённость? Когда вы можете быть на месте?
— Неизвестный параметр. Именно поэтому строка красная один.
— Да... ага, вижу. А в чём дело?
— Погодные условия.
— Да чёрт же знает, что, товарищ капитан, у вас там, — сказал Горбачёв. — У вас там что, земля горит? Или снега намело, так что ни пройти, ни проехать?
— Гололедица, товарищ Первый. Сильнейшая. Запросите метеосводку. Поскольку согласование по времени в запрошенном варианте должно быть очень точным, то и, следовательно, строка красная один. По прибытию на место и получению доступа к особой связи. Так что нахождение вас и товарища Третьего в постоянной доступности неопределённое время обязательно. Я постараюсь как можно скорей позвонить оттуда. Разрешите заметить, что погодные условия нам очень кстати. С точки зрения обеспечения секретности.
— Гм. Ну, это да, это я... и сам... сейчас увидел. Хорошо. То есть плохо, Паслён-девять, но уж... если уж у вас убеждение сложилось, и полномочия вам даны, действуйте. Раз такая ситуация, что только выпить да закусить и остаётся... Посижу у телефона, и... и остальные тоже посидят, не развалятся. Послушайте-ка... — Житкур ждал. — Паслён-девять, а, может быть, всё там это вот... Ну, то, что у вас под надзором... Ну, капитан, сами меня понимаете, мы уже с вами это обсуждали, и с Андрей Витальевичем. Баба с возу, а? Не переменили вы ещё своё авторитетное мнение?
— Никак нет, товарищ Первый. Моё мнение прошу не испрашивать и не учитывать. Решения такого рода принимать можете только вы, лично. Никакой коллегиальности. Согласно совершенно секретному постановлению межведомственной комиссии «Паслён» от шестого пятого тысяча девятьсот восемьдесят пятого. Пункт первый.