Он сунул ключ на связке в замок, провернул, отвалил дверь и вошёл. Внутренняя дверь шлюза была приоткрыта. Житкур закрыл за собой входную, затем и внутреннюю, и по трапу спустился в общее помещение.
В «общей» было пусто, горела только настольная лампа, гудели хейердаловские статуи белоснежных морозильников General Electric одна тысяча пятьдесят пятого года изделия, ради которых, как рассказывал Андрей Витальевич, едва не решили взрывать колпак бункера, но, прикинув затраты, сумели спустить вниз, всего-то-навсего выдрав тягачом шлюз. Постояв под их сенью, Житкур подумал, где Зубарёв может быть либо «в низах», либо в «чистой», и прошёл прямо, обогнув длинный, на взвод, стол — к лестнице «в низы», на минус второй этаж. Красный конверт, лист восьмой, жёлтый, тэ-пэ-е два нуля жэ.
Зубарёв был, точно, внизу. Сидел в трениках и белом халате на голое тело верхом на стуле спинкой вперёд перед клеткой «№ 4» и наблюдал за вечным броуновским движением их ветерана, суслика по кличке Франкенштейн. И больше ничего не делал. Он был даже без респиратора. В виварии было тепло и тошно. Как живые, мёртвые птицы, голуби, воробьи, сороки и красавец грач сидели вокруг Зубарёва на полках и на шкафах. Шеренга фаланг и тарантулов в полированных эпоксидных кубиках на письменном столе, на «первый-второй» с пластиковыми ковбойцами и индейцами, скупаемыми Житкуром на толчках в Волгограде для Зубарёва специально десятками.
Зудел вентилятор, вращая на одном месте жар от калориферов и вонь от падали.
— Леонид Юрьевич! — прямо от входа и погромче сказал Житкур. — Ну шлюз же! Две двери, две! Обе!
— Я бы уволился, шеф, — сказал Зубарёв сипло, продолжая вчерашний и позавчерашний разговоры. Прокашлялся. — К чёртовой матери. Но ведь вы же не отпустите живым. Делов-то. Щёлк в голову со свого ТТ, и всё. Хотя ведь нет, яму копать, это ж тоже работа... Чтоб шеф яму рыл, видано ли.
Житкур взял из пачки респиратор, надел и подошёл к нему.
— Доброе утро. Вы хоть спали? — спросил он, затягивая резинку.
— Конечно, конечно, — соврал ветеринар нарочито явно. — Доброе.
— Я за вами.
— Пришёл, наконец, приказ расстрелять меня?
— Нам надо с вами сейчас поехать кое-куда, — сказал Житкур, помолчав.
— Опять суслики? — спросил Зубарёв. — Или сайгаки? Или собаки? Овцы? Я больше не могу, шеф. Да и куда их, всё занято. Палить на месте.
— Человек, Леонид Юрьевич.
Зубарёв просто кивнул. Встал, подошёл к своему столу, на котором Житкур давно не видел ни единой бумажечки. Достал из ящика бутылку, полил в рот, прополоскал и выплюнул в сверкающее ведро «биоотходы». Житкур ждал.
— Вопрос времени снят, — сказал Зубарёв, морщась. — Мы дождались печального события. Поздравляю. Одержана очередная победа советской науки. Вы просто не понимаете, шеф, чего мне стоит не спятить.
— Мы больше никому не можем доверить дело, Леонид Юрьич. Важное дело. Вы да я, двое нас.
— Да уж понятно! — сказал Зубарёв, стоя на одной ноге возле шкафчика и сдирая другой штанину. Потерял равновесие, грохнул плечом в шкафчик. — Конечно! Секретность! Но я-то не биолог и не химик, шеф! Я же не учёный вообще! Я даже не военный. Не военнообязанный! Я ветеринар. Я деревня. Ну, да, я чучельник хороший... Ещё я замечательно умею упаковывать всё, что угодно. Любо-дорого смотреть.
В одних трусах он прошагал, потирая плечо и локоть, мимо Житкура, поднялся по лестнице. Житкур последовал за ним, заперев виварий на засов. Зубарёв подбирал в полутьме разбросанную по комнате одежду и раскладывал на диване. Житкур включил верхний свет.
— Я умею ставить свиньям и овцам прививки, — произнёс Зубарёв. — И всё. Кастрирую кого угодно. И телят могу выдёргивать. Для меня микроскоп — как синхрофазотрон, одна сатана. Я попал к вам как я не знаю. Как кур в ощип. У меня никаких путей отступления нет. Как у Алжана. Это очень трудно, Кирилл. Мы с вами пьём чай сегодня, ловим сусликов, а завтра вы меня расстреляете.
— Леонид Юрьевич, прекратите вы свой... сонм чувств. Алжан переехал, он жив-здоров.
— Шеф, вы же военный контрразведчик. Бросьте вы. Это ведь оскорбительно. Мы столько с вами вместе пережили. Не притворяйтесь хотя бы! Как вы можете меня отпустить живым? Я всё понимаю. Ведь это не схема какой-нибудь ******** ракетной технологии даже... Это же вирус жизни. Так что я всё понимаю. За это не беспокойтесь. Мне страшно другое. Мне страшно, когда вы меня убьёте, что со мной так же будет, как с нашими грызунами. Я только об этом и могу думать. Что наяву, что во сне. Вам-то хоть сны одинаковые снятся ваши речные, а я-то полностью непрошибаем! Сплошные кошмары...
— Почему же, — сказал Житкур, которому всё равно было нечего ответить по существу. — Мне не каждый день снится моя река. Всё нормально у меня и с обычными кошмарами. И я не контрразведчик. Я сапёр.
— Да не в кошмарах дело! — сказал Зубарёв, выпрастывая голову из ошейника чудовищного водолазного свитера, всегда свежестиранного и всегда разящего псиной. — Не в кошмарах дело. Дело в том, что я давно уже не понимаю, сплю я или не сплю.
— Нам всем надо держаться. Нет у нас подмены.
— «Всем» ... То есть вам — и мне. Больше я что-то никого тут не вижу... Зачем вы сняли охрану, Кирилл? Почему мы с вами теперь вдвоём на всём этом объекте? Почему здесь не как на «восемнадцатом»? Ладно... — сказал он, застёгивая ремень на джинсах. — Чтоу вас там стряслось? Рассказывайте, товарищ начальник объекта особой секретности. Куда едем?
— Да пятнадцать километров тут.
— «Старая четвёрка»? «Девяносто первая»?
— «Девяносто первая».
Зубарёв зачем-то сходил в кладовку, затем они вместе поднялись в шлюз. Зубарёв открыл шкаф и стал надевать полушубок, мотать шарф, надел шапку и в оконцовке, стоя в тапочках, вдруг задумался над валенками и разноцветными «дутышами» — подарком Житкура. Житкур запирал «по-боевому» внутреннюю дверь и молчал. Зубарёв выбрал «дутыши» — самое скользкое, что только можно было придумать. Житкур не стал его отговаривать, включил сигнализацию, включил мины, и они вышли наружу.
— От-такот-ка! — сказал Зубарёв, обозревая ледяные просторы, словно впервые сегодня. — В хоккей играют настоящие мужчины. На коньках-то я не умею. И уже поздно. Но раздолье какое, а!
— Вы хоть завтракали, Леонид Юрьич? Только не врите.
— Во мне ничего не держится. Я отвык есть. Не хочу. Поехали?
Они покатились, и Зубарёв сразу грохнулся. Житкур стал ему помогать и тоже грохнулся. ППШ, сорвавшись с плеча, со звоном кочерёжным заскакал по льду.
— Поедем не сразу сейчас. Сейчас я сяду на связь, а вы поедите, — сказал Житкур, глядя в бегущее небо. — Я старался, готовил.
— В американских боевиках отцы-командиры ещё говорят своим наёмникам: это приказ!
Житкур перевернулся и встал на карачки.
— Я ж вам не нянька, Леонид Юрьич, — сказал он. — Что вы как баба, в самом деле? Давайте вы лучше будете сумасшедшим учёным каким-нибудь?
Зубарёв рассмеялся и начал ворочаться, вставая.
— Ветеринарный доктор Мабузе! — сказал он, дойдя до позы «на низком старте».
— Хотя бы и Мабузе. Всё лучше, чем такая вот лапша. Да вставайте вы! У нас там куриный суп горячий.
— Интересно было бы разморозить одну тушку и отнести на «Поле». На второе, например, чтобы подальше и почище... Фотокамеры надо нам ставить, вот что, шеф. Автоматические. В Средней Ахтубе очень приличная зоостанция, у них наверняка есть хотя бы одна. Знаете, такие, на движение реагируют? Или просто по таймеру можно.
— А раньше вы сообразить не могли? — спросил Житкур с досадой. Идея была замечательной. — Неделю назад? Когда я заказ по техобеспечению ещё не отправил на будущий год? Да держитесь вы за меня!
— Годовые заказы — херня собачья. Тут каждую неделю надо. Парашютами сбрасывать. И надо было давно самим взять хороший человеческий труп. Не ждать у моря погоды... Там труп свежий был? Новопреставленный? Солдатик какой?
— Нет информации. За ней и едем.
— Карантин хоть ввели?
— Вот сейчас займёмся.
— А свидетелей в болото.
— Здесь нет болот.
— Да как это нет, шеф, тут ериков одних... Всё хорошо у нас тут с болотами.
В домике они разделились. Зубарёв отправился на кухню, а Житкур — в свой бетонно-армированный кабинет (вокруг него и был построен остальной домик). Ему предстояло сделать нечто необычайное, обдумываемое все эти полчаса возни с истериком Зубарёвым.
В кабинете (два на полтора) были огромное кресло, тумбочка, она же стол, и сейф. Житкур отпер сейф, отодвинул и поставил на стопор его дверцу, извлёк из недр и выставил на тумбочку телефон. Затем нашёл в стопке папок копию дела подполковника Симакова и просмотрел его, полулёжа в кресле. Затем бросил дело обратно в сейф и минутку подумал, прислушался к себе, оценил сущее. Почти полдень, без девяти минут. Чувства, что время истекает, что он опаздывает, что всё пропало, не было. Ещё нет. Ломить, не взвидя света, не требуется. Значит, всё делаем медленно и методично, — но по полной программе. Давно пора выяснить, насколько она работает, эта полная программа. Сейчас, без шефа... когда шеф — я... В коридорчике перед кабинетом появился Зубарёв с миской и ложкой, встал в двери и начал есть.
— Не должен был остыть, — заметил Житкур, глядя снизу вверх.
— Нормально, — ответил Зубарёв, роняя с ложки в миску раскрошенный хлеб. — Я что? Я, в общем, готов и ожидаю ваших приказаний.
Он ушёл, а Житкур полистал собственноручно изготовленную Андреем Витальевичем кодовую книгу, ещё раз просчитал всё в уме, сверился со списком команд, закрыл глаза, прогнал готовое сообщение ещё раз на память, вырвал по перфорации (сделанной по линейке шилом) ненужные больше листочки, спрятал книгу — собственно, раскрашенный акварелью «блокнот для рисования» — в сейф, сел прямо и снял трубку. Лампочка на аппарате, как ей и полагается, загорелась сама собой, и в сейфе, внутри, тоже загорелось несколько правильных разноцветных лампочек.
— Паслён-девять, — сказал Житкур. В трубке поскреблось электричество. Потом женский голос, обрамлённый глубоким эхом, ответил:
— Рубин-особый. Одиннадцать пятьдесят шесть.
— Подтверждаю.
— Приняла. Четыре минуты ожидайте, Паслён-девять.
— Принял, ожидаю.
Житкур думал о Зубарёве. Зубарёв начинал быть проблемой, степень истерического панибратства стремительно зашкаливала, и тут, видимо, ничего было нельзя поделать: человек ломался. Можно было только тянуть время, надеяться, что какая-то из кривых в инструкциях по сохранению секретности вывезет, или что просто повезёт... Но больше его, конечно, нельзя было оставлять в одиночестве, каким бы предстоящий разговор ни был сверхсекретным.
Житкур вытащил из сейфа тяжёлый моток провода на вилке, и, разматывая его за собой на линолеум, вышел с телефоном в гостиную. Зубарёв ел свой суп на подоконнике, придвинув табуретку, читал свежую волгоградскую газету. (Подвоз почты, воды и топлива был вчера утром, до гололёда.)
— Гостайной больше, гостайной меньше? — спросил он юмористически, увидев Житкура с таинственным телефоном.
— Между нами тайн нет, Леонид Юрьевич.
Провод дотянулся до печки. Житкур опустился на колено, поставил аппарат на пол, щепочкой открыл дверцу и бросил листочки на угли.
— Нормально, шеф, нормально... — сказал Зубарёв. — Я уже никому ничего не расскажу... Закон об индивидуальной трудовой деятельности вышел в мае, читали? — спросил он. — Интересно! Вы вот что, вы спросите там между делом, что̀ он значит по-правде-то. Это как НЭП или как не НЭП? Могу я, скажем, как частник к вам наняться?
— Триста пятьдесят рублей в месяц вам мало? — ядовито спросил Житкур.
Зубарёв только успел сложить на лице ответное язвительное выражение.
— Паслён-девять, соединение. Приготовьтесь к разговору.
Житкур поднял палец. Зубарёв усмехнулся, кивнул, бросил газету на стол, сгорбился над миской.
— Слушаю... э... Первый, — проговорил голос Горбачёва. — Говорите, вас слушают, Паслён-девять.
— Товарищ Первый, прошу открыть конверт номер два, красный.
— Э... Ждите... Так. Открыл. Так!
— Коды на синей странице.
— Так... Синяя... Не синяя, а голубая?
— Проверка страницы: андрей-иван-иван-ноль-ноль-ирина.
— Так, вижу. Да, верно. Страница голубая. АИИ00И.
— Строка один, строка шесть.
— Обчеркнул.
— Страница красная...
— Розоватая, — поправил Горбачёв.
— Так точно. Проверка страницы: лев-лев-тарас-ноль-ноль-сергей.
— Ноль-ноль-сергей.
— Строка один, строка два.
— Обчеркнул. Что дальше?
— Прошу записать следующее сообщение на странице для пометок.
— Так... Она просто белая и чистая?
— Так точно, она белая и чистая.
Зубарёв откровенно слушал во все уши, забыв про свой суп и про индивидуальный закон. Трубка работала громко, а Житкур вдобавок специально не прижимал её к уху.
— Готов, диктуйте, — сказал Горбачёв.
— Диктую. Объект. Двоеточие. Номер. Три. Шестьдесят два. Одиннадцать. Семьдесят один. Один. Один. Прошу повторить.
Горбачёв повторил, всё у него записалось верно. Зубарёв помотал головой: «Как ты всё это помнишь!»
— Подтверждаю, — сказал Житкур. — Далее. В связи со сложившимся положением прошу следующих временных полномочий. Жёлтый лист. Проверка листа: тарас-пётр-евгений-ноль-один-жандарм.
— Один, жандарм... Проверил. Продолжайте.
— Строка один, строка двенадцать. Сообщение закончено. Прошу материалы конверта два уничтожить, конверт заменить следующим экземпляром. Ожидаю ответа.
— Ага, я понял, понял... Ждите, не вешайте там свою трубку.
Житкур, собственно, и не собирался. Перерыв в связи с его стороны означал бы отмену всех паролей, замену всех кодов, — сразу час коту под хвост.
— И зачем вы это-то? — спросил Зубарёв с улыбкой. Скаля железные пополам с золотыми зубы. — Окончательно опутать своими шифрами и государственными тайнами решили? И вправду уже всё равно, списали вы меня? Как Алжана?