Потому и американцы. Совпало. Бедоване считают, что нам повезло с американцами. Хоть в Беде живут как люди.

В Капустине жило в 1989 году примерно двадцать пять — тридцать тысяч жителей, пять — десять тысяч солдат. В селе Капустино жило примерно 3-5 тысяч. Это я уточню. Численность солдат в степи я не знаю.

8862 и 6202 официальные цифры потерянных в Зарнице. И всего один найденный труп. Но, по всеобщему мнению, надо умножить в два раза.

С той историей с Язовым ничего не понятно. Никто ничего не знает, а до самого как доберёшься, никак. Про передачу поспрашивать, сам я её не видел. Можно поспрашивать на аэродроме у Ливетина или Итоняна. (Вертолёт.)

Именно с Капустинского полигона запускались в космос первые собаки! Ничего себе. Их звали Дезик и Цыган.

Эти собачки летали в космос не один раз, а дважды. Пускали со Старой Четвёрки, с Охрёмкина, там сейчас очень злое место, чуть ли не пятый эпицентр Матушки по злобности. (...)

ГЛАВА 2

В животе шевельнулось что-то рыбоподобное: чутьё сработало, точно, как на рассвете.

Житкур поднял голову, и тут же заревел, загрохотал телефонный аппарат, загорелась лампочка в первой клавише. Одиннадцать ноль две дополудни29. Не по расписанию. Житкур, не вставая с пола, дотянулся до аппарата, нажал клавишу, выдрал из упоров-держателей трубку.

— Паслён-девять, ответьте Паслён-десять-два, — донёсся замогильный и торжественный Калитин.

— Ответил, Паслён-десять-два, — сказал Житкур, прижал трубку плечом и продолжил выбирать подходящее полешко в дровяном ящике. Он, собственно, второй раз топил голландку30, сидя перед ней на колене. Занимался любимым делом в любимой позе — сидя на одном колене, подбородок — на другом. Он мог так просидеть вечность.

Калитин прилежно назвал текущий пароль, свой позывной, выслушал отзыв. Затем, уже свободно, сказал:

— Шеф, в общем, это я, Валя. Как там у вас-то погодка?

— Здравия, здравия, Валентин, — ответил Житкур, просовывая полено в топку. — Такая же, как и у вас. Вы же не погоду обсудить по секретной линии позвонили, Валентин? Не так ли?

— Значит у вас тоже гололёд, — с огорчением сказал Валя. — Теперь считайте, шеф: за утро у нас тридцать девять переломов конечностей в травме, включая открытые, один позвоночник, два сломанных копчика, и оба у дам...

— Валентин.

— И бессчётно сотрясений и ушибов. А к вечеру повезут наших советских солдат с полигона со всем этим же. Но ведь я не переломы перечислять позвонил по секретной линии в неурочный час, шеф. Так вы разрешите доложить, или нет?

— Внимательно внимаю.

— В скобках отмечая, я мог бы попутно доложить и по последней неделе, но там почти нечего докладывать, шеф. Сны кое-кто видел, можно поработать, но ничего конкретного.

— Валя! — сказал Житкур. Он давно смирился с манерами своего лучшего гражданского агента, в том числе и с его манерой докладывать, в том числе и срочные новости, в том числе и чрезвычайные, но пришпоривать всё равно приходилось, потому что иначе было бы хуже. Было бы как в самом начале.

— Тут вот какое дело у меня срочное. На «девяносто первой» что-то случилось сегодня ночью, шеф. Случилось, и продолжается. Это 20224, учебный центр. От вас недалеко.

«Девяносто первая» площадка находилась недалеко, в пятнадцати километрах. Это была самая дальняя от центрального городка крупная часть на полигоне, практически бетонка на ней и кончалась, а железная дорога кончалась на ней фактически. Это был учебный центр РВСН и РВ стран-участниц Варшавского договора, и два или три особо секретных испытательных подразделения впридачу. Триста солдат на четыреста офицеров, ужас срочника. И там была неплохая гостиница. Андрей Витальевич покойный сразу предложил Житкуру (тогда ещё даже не Житкуру) устроить его на постоянный постой в этой гостинице, позвонить прямиком Устинову и устроить, но Житкур отказался. Не понимал он, не помещалось в его тогдашних старлейских мозгах, что это возможно — позвонить прямо министру обороны и устроить какого-то своего подчинённого в гостиницу при особо секретной части. Это было дико, и Житкур отказался. (Андрей Витальевич не стал настаивать, но обозвал ******* юным. «******* ты юный, Кирилл!» — сказал.) Но только ли потому он отказался? И не зря ли отказался? Не потому ли он и есть юный *******? Было ведь тогда уже ясно, что как минимум десятикилометровый радиус от первого «Поля» — зона их, «паслёновских», интересов. Что-то ведь и сейчас в животе вот шевельнулось — за несколько секунд до звонка Калитина. («Шевельнулось» — так «кубик» вибрирует иногда в кобуре или в руке...) Но в результате — пожалуйста, на «девяносто первой» у Житкура никого не было, ни единого своего человека. Он, конечно, знал имена тамошних особистов, а копии их личных дел были у него прямо в сейфе, но на Житкура никто из них не работал.

Зачем же я тогда отказался, на самом-то деле, если лирику отбросить? «Девяносто первая» площадка в номенклатуре полигона стояла наособицу, ибо находилась под прямым московским подчинением, «московская» была часть, и власть начальника полигона на ней несколько, а точней, до полной полупрозрачности, расплывалась. Уважение и всё такое прочее внешне блюлись, естественно, но информация могла законно ходить и ходила с «девяносто первой» в Москву и из Москвы на «девяносто первую» мимо начпола Мазуркина в целом и его штаба в частности превосходнейшим образом, а боевые учёбы подразделений планировались не в Капустине, а в Москве, и их не утверждали в штабе полигона, а оповещали о них, согласовывая лишь время и возсожное взаимодействие. Поэтому-то Житкур и не спешил устраивать там вербовки, поважней были дела, а если что — Мазуркина (генерала неплохого и умного, но дьявольски сварливого) можно не беспокоить. Ждать, пока случится «если что». Вот, похоже, и случилось. И Николай Васильича мы не побеспокоим. Пара непотерянных часов в любом случае.

— Внимательно, Валя, — напомнил Житкур.

— Во-первых, по команде дежурному по полигону вот что оттуда прошло. Местного значения. Это мне Агакян позвонил и поведал, — пояснил Калитин. — Два трупа там свежих, один солдат, другой старлей. И ещё один солдат сошёл с ума. Стрельба в карауле.

— Информация необходимая, но проходная. Бывает. Можно было по расписанию. В чём наш интерес?

— Верно, обычное дело на первый взгляд, шеф. Стрелял тот, что сошёл с ума. Но! Трупы оба не караульные, их не часовой убил. Он вообще никого не убил. Просто одновременно со стрельбой в карауле погибли ещё люди. Независимо. Кто где. Непонятно объясняю?

— Я уж себе перевожу с вашего. Три одновременно произошедших инцидента, друг с другом не связанных.

— Да! Так мне Агакян и сказал, слово в слово. Как вы это делаете? Я уже хотел записать и забыть до завтра, но тут же мне позвонила Ада Тимофеевна, — зачастил Валя, предупреждая набиравшего полную грудь мата Житкура, — всё это же сообщила, и ещё, погодите, шеф, не орите. По линии Особого отдела прошёл запрос на срочный выезд на «девяносто первую» следовательской группы.

— По линии Особого отдела?

— Именно по линии Особого отдела. Не по прокурорской. То есть, в прокуратуру наверняка прошёл сигнал...

— Да, я понял. То есть, странно. Да, это полезная информация. Благодарю.

— Есть такая работа, шеф, Валей Калитиным быть. Но это не всё. Есть главное. Они просили, как можно срочней прислать психолога. На место. Туда, к ним.

— Кого-кого прислать?

— Психолога!

— Откуда у нас тут психолог? — оторопело спросил Житкур. — Врача-психиатра, вы хотите сказать?

— Повторяю: пси-хо-ло-га.

— Мистика какая-то, — сказал Житкур, цитируя Давыдычева.

— Там видели всадника без головы, — сказал Калитин.

Житкур сразу же выронил очередное полено, ухватился за трубку рукой, поднялся с пола и сел на табуретку.

— Именно поэтому я и решил позвонить по секретной линии, — победительно продолжил Калитин. — Долго вспоминал пароль, а ваш отзыв и не помнил даже.

— Подробней, Валентин. Как же вы тянете, ужасно просто.

— Никаких официальных больше подробностей пока. Там видели всадника без головы. И психолог.

— Это из донесения?

— Именно, из донесения. По линии Особого отдела. За двумя подписями — некий подполковник Симаков, тамошний особист и сегодня ответственный по части, и некий лейтенант Вяткин.

— Вяткин, не знаю.

— Я поспрашивал в поликлинике у терапевтов. Он на «девяносто первой» заместитель начальника санчасти. Врач-срочник, лейтенант. После института, двухгодичник. Гусь, в июне призван.

— Дальше.

— Прошина туда позвонила. Поговорила с этим Вяткиным — под запись. Это он психолога и вызывает, и про всадника без головы — это тоже от него. Никаких подробностей, но он пугает угрозой массового психоза солдатского состава. Пугает паникой, потерей управления. Бунт в перспективе, но это я домысливаю. И, главное, шеф, официально всё это у него, понимаете. Возникает вопрос. Не перевернулась ли на «девяносто первой» цисцерна спирту.

— Да уж... — сказал Житкур. — Как он там вообще до секретной связи живым дошёл, почему особист подписался рядом с ним.

— Именно! Никто не заткнул гражданского лейтенантишку. Дали на звонок Прошиной ответить. Что им там, на «девяносто первой», — погоны всем жмут? Этому Симакову конкретно?

— Да. Я понял.

— Что-то там случилось, шеф. По нашей линии. О чём и сигнализирую, убежав с дежурства по охране оральных выделений доблестных советских туберкулёзников. Рискуя блестящей карьерой фельдшера, между прочим.

— Прошина по Симакову этому что-то сказала сопроводительное?

— Есть записка от неё, доставил солдатик. Подполковник, заместитель начальника Особого отдела части полковника Со... Собы̀й. Как склоняется — Собыя? Собого? Особист Собы̀й, это серьёзно, шеф?

— Полковник Со̀бый. Есть такой. Давайте дальше, Валя. Симаков.

— Карьерист, уставник, умён. Жена, бездетен. Служит тут одиннадцать лет, прочат Академию. С будущим человек. Но вот — это донесение и подписал, и отправил, все дела. Сумасшедшей смелости человек, как я понимаю. Что-то там стряслось необычное, шеф.

— Так. Ещё что-то есть у вас, Валентин?

— Погодные условия, шеф. Обязательно обратите внимание, если ещё на двор не ходили. Доехать с утра никто никуда не может. Все воют. У Павлова юбилей, а он в штабе застрял. Выгнали технику, героически преодолевают. Утренний мотовоз не выходил в связи с массовым падежом на «Бетонке», авария автобуса. Мазуркин приказал всё отставить, гонят технику. Также хочу обратить внимание, что сегодня суббота, шеф. Так что закупорено и естественным образом. Обратили?

— Обратил. Всё?

— Я возьму книжечку почитать?

— Только из тех, что лежат на кухне, на подоконнике. С полок, из комнаты — запрещаю.

— Шеф, я же в целости и сохранности...

— Запрещаю, Валя.

— Да у вас там, на кухне, одна наша фантастика! Читано-перечитано! А я бы папочку с переводами какую, а? Я только дома!

— Особенно папки я и запрещаю. Отбой.

— Вы, шеф, не заботитесь о своих секретных агентах должным образом, вот что я вам скажу! Почитать ничего нельзя! Это же развитие агентурной мысли!

— На выходных приходите и читайте. Выносить запрещено. Всё, Валентин, спасибо, отбой.

Житкур воткнул трубку в аппарат, отпустил клавишу. Он знал, что надо срочно действовать, — не пустой это сигнал, наш это сигнал, его-то мы ждём уже два года, а Андрей Витальевич не дождался, — он, Житкур, знал, как надо сейчас действовать, но до начала, до старта, до команды самому себе ему нужна была минутка, минутка в тишине. Причём он отдавал себе отчёт, что конкретно здесь, в этом, он копирует зверски раздражавшую его в своё время манеру Андрея Витальевича минутку помедлить. Но что же в этом плохого? Не рабское же копирование, а использование успешных методик наставника... Андрей Витальевич сейчас вообще свободно мог не «в ружьё» кинуться, а расстегнулся бы до ширинки да самовар поставил, и полчаса дул бы чай, разговаривая со мной о чём угодно, но не о предстоящем изыскании. Никуда бы не звонил, сломя голову, никуда бы не бежал... А я бы злился и подпрыгивал на стуле, не смея вякнуть... Да, это его словечко — «изыскание». «Отдыхаем, сидим, не бесимся. А потом неторопливо начинаем спускаться с горы на изыскание».

Житкур проверил вытяжку, закрыл топку, накинул и затянул солдатским ремнём бушлат, надел шапку с ушами на заьылке, привычно, по ходу, снял с вешалки и повесил на плечо знаменитый на весь Капустин ППШ, заранее ссутулился и вышел из домика, поплотней закрывая за собой двери. Он не мог вызвать Зубарёва по внутренней связи, он не «посещал виварий» сегодня, да и Зубарёв был не в лучшем душевном состоянии, и его было нужно контролировать лично. Да и раньше Житкур опасался пугать своего единственного доверенного сотрудника грохочущими в тиши и жути самых секретных в СССР подземелий школьными звонками.

Было очень сумрачно, не тучи, но безнадёжно-северная хмарь, перемешиваемая сильным ветром, бежала на месте над полигоном, над сверкающей злым новеньким льдом степью. Видимость была с километр — и было очень холодно. Ни соринки снега, лёд, лёд и лёд. Житкур такого и не припоминал — ни здесь, ни вообще в жизни. Как стеклом залили. И мороз с хмарью пополам. Значит, так. Изоляция. Изоляция, это второй конверт. Именем министра обороны.

Он сунул руки в карманы и заскользил на каблуках вокруг домика, потом по тропинке к бункеру, бетонному надолбу на фоне невысокого террикона «эр-тридцать шестой эм», с местоположением каковой пусковой площадки проекту «Паслён» повезло несказанно. На первом же повороте (у похожего сейчас на пряничный сундук, толсто глазированный, штабеля кирпича для камина) руки пришлось выдернуть из карманов, иначе бы он грохнулся. Здорово повезло и с гололёдом сегодня, насколько всё будет легче, думал он. Нам очень везёт, но как по такому ехать-то, думал он, вслух ругаясь. «Виллис» придётся оставить, а ехать на «козле» с цепями. На крыльце бункера (то есть на подстеленном под дверью рифлёном листе железа) лёд был сколот. Значит, Зубарёв выходил, разминался... Красный конверт. Самому жутко, как я это всё помню, как будто передо мной на бумажке написано печатными буквами.