Офицер сделал вид, что только что проснулся. Барон подсел к сыну.

- Ты заставил нас поволноваться, Генрих. Если бы не Лили… Что она только не делала! Ночь просидела около тебя. Как ты себя чувствуешь?

- Я хорошо спал, а ногу Лили сейчас посмотрит.

- Ты много ходил? Дитц сказал, что ты спускался в парк.

- Да, захотелось проветриться. Я не отдохнул там, в этом все дело.

Лиля подошла, спокойная с виду, с легким румянцем на лице, осмотрела ногу, сделала легкий массаж. Руки ее дрожали, она боялась взглянуть на Генриха. Закончив процедуры, она сказала, что он может вставать, и вышла. Надо было сервировать стол к обеду. Она, до странного спокойная, пошла в столовую, механически выполняла все, что требовалось, а в мозгу билась одна-единственная мысль: « Он все видел. Все понял. Все понял».

18.

Генрих был взбешен. Единственно, чего он хотел, это остаться одному и дать волю своему гневу. Но как назло, отец долго не уходил. Он вообще был разговорчив, а сейчас ему непременно хотелось выложить все городские новости.

Офицер поднялся, накинул длинный халат и прошелся по комнате, осторожно ступая и опираясь на палку. Нога не болела. Да, Лиля вчера сделала все возможное…

- Пора бы обедать,- заметил он отцу и криво усмехнулся: - Двое суток не ел.

Он направился в ванную, надо было привести себя в порядок. Там он шагнул к большому зеркалу на голубой кафельной стене, долго всматривался в свое осунувшееся лицо. В глазах стояла кошмарная сцена, он снова и снова видел, как отец обнимал Лилю, трепетную, испуганную… целовал ее шею, и она не смела вырваться. Старый бабник! Да неужели это возможно?

Все кипело в нем. Что это – злость? Ревность? И кто была ему Лиля? Генрих, наверное, солгал бы, если бы сказал, что думал о ней серьезно. Скорей всего, он, давно не видевший женщин, просто невольно потянулся к милой девушке, ухаживающей за ним. А если учесть то, что она необычайно красива и неглупа, то нечаянное приключение обещало быть приятным.

С отцом Генрих всегда был дружен, на его связи с женщинами смотрел сквозь пальцы, как на простую человеческую слабость, хотя и жалел мать. Но теперь это взбесило его. Стало страшно за эту юную девушку. Если отец положил на нее глаз, вряд ли он оставит ее в покое.

В дверь стукнула Бригитта, позвала обедать. Генрих начал бриться. Хмуро глядя в зеркало, он вспомнил, как хорошо и просто было все в тот тихий звездный вечер, всего два дня назад. Лиля …совсем близко, казалось, протяни руку - и она твоя. Почему же сейчас так больно на сердце?

После холодного душа Генрих заставил себя успокоиться и стал одеваться. Все сидели за столом, когда он вошел в столовую, в светлом костюме, свежий и аккуратный. Лиля, в белом фартучке и наколке, опустив глаза, разливала суп.

За обедом, как всегда, неторопливо разговаривали.

- Что тебе написал Рейхенбах? – спросил старый Рутенберг сына.- Насчет будущей службы?

- Да. Он предлагает мне один из отделов в Управлении, - ответил Генрих.

- И что?

- Надо подумать.

- Что тут думать? – удивилась Бригитта.- Ведь это Берлин. Неужели тебе не надоело мотаться по всему свету?

- Это было моей работой, Брит,- спокойно сказал офицер.- Я жил ею и был доволен.

- Ну не в отставку же тебе выходить?

- А что? Отец найдет мне местечко на фабрике.

Ганс фыркнул и засмеялся. Барон улыбнулся и не торопясь подлил в бокалы вина.

- Пока идет война, надо быть полезным нации,- сказал он.- А ты прирожденный разведчик. Оставайся в Берлине, это будет разумнее всего.

- Слава Господу, до конца войны осталось немного,- громко заявила баронесса, покосившись на Лилю.- В наших руках весь юг России. Скоро падет Сталинград, и Москве ничего не останется делать, как сложить оружие.

Генрих краем глаза заметил, как вздрогнула Лиля.

- Как твои дела, Ганс? – спросил он, решив переменить тему.- Ваш фельдфебель по-прежнему гоняет вас до седьмого пота?

Юноша стал рассказывать о последней учебной тревоге. Генрих отпил вина и делал вид, что слушает. Отец сидел напротив него, и Генрих впервые за последнее время вдруг обратил внимание, как он стар. Редкие полуседые волосы, выцветшие глаза, морщины на лице, нудный монотонный голос, худые руки… И эти руки посмели сегодня прикоснуться к Лиле!

Офицер еле досидел до конца обеда, стараясь ничем не выдать своего настроения, затем вышел на балкон. Ганс предложил сыграть в шахматы, и они устроились здесь же, за столиком.

Из раскрытых дверей столовой доносился звон бокалов, это убирала посуду Лиля. Теперь, когда Генрих стал ходить, они виделись реже, девушка опять стала больше занята работой по дому. Она только следила за ходом лечебной гимнастики и делала массаж. Лиля придет к нему вечером, в восемь - привычный осмотр, массаж, укол, чай или сок перед сном. И хоть несколько минут вдвоем…

Рядом в вазе благоухали розы, те самые белые розы, которые он преподнес Лиле. А вот здесь сидела она, здесь платочком стирала кровь с его исколотых пальцев.

Он опять подумал об отце. Слишком хорошо Генрих знал его, чтобы сомневаться в намерениях.

« Я должен что-то предпринять,- подумал он.- Я должен уберечь от него Лилю. Поговорю с ним. Пусть он оставит ее в покое. Конечно, это неприятно, он подумает, что я сам… Ну и черт с ним! Ведь это немыслимо – то, что я видел сегодня. Я, я не посмел коснуться ее губ, а этот старый распутник…»

После шахмат Генрих пошел к себе, раскрыл книгу, но ему не читалось. Он взял палку и вышел в коридор. Из комнаты Ганса доносилась музыка, кажется, к нему приехали приятели. Прошаркал к себе в кабинет отец. В библиотеке говорила с кем-то по телефону Бригитта. Лили нигде не было видно.

Как никогда, хотелось ее увидеть. Генрих несколько раз выглядывал в коридор, пока, наконец, не заметил ее, промелькнувшую с подносом у комнаты Бригитты. Он, осторожно ступая на больную ногу, пошел к лестнице, закурил и стал ждать.

Лиля, заметив его, вздрогнула, но заставила себя казаться спокойной.

- Вам что-нибудь нужно? – спросила она.

Все, что хотелось сказать, вдруг вылетело из головы. Они стояли почти посреди коридора, у всех на виду. Совсем рядом, за стеной смеялись мальчишки. Лиля невольно оглянулась. Дверь в кабинет хозяина была приоткрыта.

Генрих взял ее за руку.

- Я хотел вас увидеть,- сказал он тихо.- И ничего не мог с собой поделать.

Девушка шагнула было назад, но офицер удержал ее сильной рукой.

- Лиля, вы отца боитесь? – спросил он.- Что он хочет от вас?

- Забудьте все! – вырвалось у нее.- Вас могут увидеть… Пустите!

- Вы напрасно недооцениваете мои возможности. Я поговорю с ним, и он оставит вас в покое.

Он заметил только, как исказилось, словно от боли, ее лицо. Хлопнула где-то дверь, и Лиля, отпрянув, почти бегом побежала вниз по лестнице.

Генрих с досадой проводил ее взглядом. Опять ушла. Кого она боится? Барона? Его, Генриха? И он тоже хорош. Увидел – и словно онемел. Такого с ним еще не бывало. Неужели эта девушка так нравится ему? Глупо, конечно. Кто она – русская пленница, низшая раса, как кричат о том газеты и радио. Даже умные и образованные славянские женщины существуют только для развлечений, так любил повторять Рейхенбах. Только для развлечений…

Офицер оперся рукой о холодный мрамор лестницы. Да он и сам хотел только развлечься. Что общего могло быть у него, потомка древнего арийского дворянства, с русской малоразговорчивой девушкой, пусть неглупой и хорошо воспитанной, но насквозь пропитанной коммунистическим духом? Она ведь наверняка, еще и комсомолка, эта дочь красного командира. Внимательный Генрих замечал, как хмурились у нее брови на какие-нибудь реплики Бригитты или отца. Как же эта девчонка должна ненавидеть их всех за свою неволю!

И все же его неодолимо влекло к ней. Начитанная, вдумчивая девушка, сама не ведая этого, вдохнула в Генриха веру в жизнь. Сколько долгих часов они провели в разговорах, спорах, обмене мыслями! Он тогда еще почти не ходил, и его единственной «нянюшкой» была Лиля. Ласковые ее руки умели снять боль, успокоить, а грустные глаза заставляли задумываться. Да, она казалась ему пришелицей из другого, чужого мира, но она понимала его, Генриха, понимала его тревоги, страх перед будущим и жалела его.

Генрих вспоминал, как сегодня утром, проснувшись, он поцеловал ее руку, и она позволила поцеловать ее. Как наяву, он ощутил девичьи нежные пальчики на своих губах. Им было хорошо в ту минуту. И вдруг отец все разрушил. Как посмел он обнять девушку, которую желал Генрих! Опять заныло сердце. И Лиля не смела вырваться, она уворачивалась от поцелуев, но вырваться не смела.

И вдруг… простая и вместе с тем чудовищная мысль пришла ему в голову. Глупец! Как он мог подумать, будто отец лишь сегодня впервые обнял Лилю! Ведь девушка уже полгода живет в доме. Болван, а не разведчик! Да отец приобрел ее в лагере специально для себя. Горничная – как же! Она его любовница! Глупец, какой глупец! Не понять такого пустяка!

Он застонал даже от этой страшной догадки. Не в силах больше оставаться в неведении, он решил пойти к Бригитте.

« Она мне все расскажет»,- подумал он.

19.

Он стукнул к ней в комнату и вошел. Сестра лежала на кушетке, листала журнал и курила.

- Помнишь Гюнтера из Дортмунда? – спросила она, предложив брату сесть.- У него ресторанчик у вокзала.

- Да, конечно,- ответил Генрих.

- У него траур. Погиб младший сын.

- Где?

- В России.

- Жаль. Я видел его в Варшаве в сорок первом.

Генрих лениво листал журнал. Бригитта внимательно посмотрела на него и вдруг спросила:

- А что у тебя с Элен? Она перестала писать тебе.

- Банальнейшая история,- усмехнулся офицер.- Мы поняли, что не подходим друг другу.

- Ранение твое ей не подходит,- пробурчала баронесса.- Знаешь, она мне никогда не нравилась, эта Элен. Гордячка!

- Ну-ну-ну…

- Да! Немецкие женщины всегда отличались верностью. Вот ее брат, Пауль, совсем другое дело. Сколько в нем мужества, силы, обаяния! Настоящий ариец. Да! Знаешь, генерал Зондерман… Ты бывал у него, у него особняк на Фриденштрассе… Такой скандал! Он живет с певичкой из ночного кабаре.

Генрих терпеливо ждал, пока Бригитта выложит все дюссельдорфские сплетни и можно будет поговорить о Лиле. Но сестра сама помогла ему в этом.

- Вчера ты напугал нас. Приезжаю – о, боже! Ты в бреду!

- Да, могло быть хуже, согласился Генрих.- Лили, бедняжка, просидела возле меня всю ночь.

- С тобой она просидела, а вот прибрать комнату второй день не может,- проворчала Бригитта.- Бездельница!

- Брит, ты несправедлива к Лили. По-моему, она прекрасно справляется со своими обязанностями.

- Конечно. И даже с интимными.

- Что ты имеешь в виду? – похолодел Генрих.

- То, что она живет с отцом. А ты не знал, что она каждую ночь мимо тебя шастает к нему в спальню? Тебя это не волнует?

- Меня это не волнует,- спокойно ответил офицер.- Не имею привычки заглядывать в чужую постель. И тебе не советую волноваться. Она не первая у нашего папаши.

- Эту потаскуху перепробовал весь лагерь,- зло сказала Бригитта.- Кто только не валялся с ней на нарах! Мне Шток рассказывал, я видела его в Эрфурте. Он сам с ней неделю забавлялся, а потом предложил отцу. Шток… помнишь его, такой волосатый?

- Помню. Прости, душечка, я пойду отдыхать. Советую не думать об этом.

Генрих потрепал сестру по щеке, взял палку и вышел. Прислонившись за дверью к стене, он устало прикрыл глаза. Значит, все правда… Кошмар какой-то. Но как же в это поверить? Чтобы Лиля, строгая, милая, добрая – сама, добровольно жила с его отцом, как последняя дворовая девка…

А лагерь? Лагерь, нары, пленные женщины… И Лиля среди них, такая красивая, доступная любому офицеру или солдату. Шток, начальник этого лагеря… Тот был родом из Дюссельдорфа и Генрих знал его, бывшего гестаповца, мучителя и садиста, толстого, вечно пьяного. Страшно было представить Лилю в его руках,. Но еще страшнее – знать, что это происходит здесь рядом, на его глазах…

Генрих подошел к лестнице, стал там, где час назад держал Лилю за руку, и откуда она пробежала вниз. Достал сигарету и удивленно заметил, что дрожат руки.

Странно, отчего-то вспомнилась Зося, такая, какой он видел ее недавно: оборванная, грязная, с большим животом. Думалось о Лиле, а перед глазами стояла Зося, бывшая любовница отца. Чудовищное сравнение – Лиля и Зося…

Вспомнилась встреча с братом осенью сорокового года в Кракове. Вальтер, тридцативосьмилетний штандартенфюрер СС, был несколько дней дома, в Дюссельдорфе. Он рассказал Генриху, что у отца новое увлечение – семнадцатилетняя шляхтяночка Зося.

- Глупа, как цапля,- говорил он.- Но, скажу тебе, весьма мила. Маленькая, пухленькая, лопочет что-то по-польски. Я с ней две ночи переспал, пока отца не было. Там ее мой Ганс в каждом углу тискает. Весь в меня, мерзавец! Я ему сказал, чтобы деду на глаза не попадался.

Генрих закурил и медленно пошел к себе. Все в нем кипело. Конечно, Бригитта, как всегда, преувеличила, но Шток… Вспомнилась одна дружеская гулянка в сороковом, где тот цинично хвастался, что и он, и его солдаты обеспечены женщинами до конца войны.

Генрих подошел к раскрытому окну. Навязчивый аромат роз доносился из цветника внизу и заставлял сжиматься сердце. Так плохо ему было, когда умерла мать. Сейчас он ощущал в себе похожее чувство непонятной потери… Чтобы заглушить его, он сел к столу, раскрыл книгу, но читать на смог. Строчки прыгали перед глазами. Видеть Лилю было бы больно, но помимо своей воли он прислушивался, ожидая ее легких шагов. В восемь часов она делала Генриху вечерний массаж. Обычно она входила, тихо постучав, серьезная, сдержанная, раскладывала на столике медикаменты, а когда невольно отвечала на его улыбку, весь ее облик излучал искренность и какую-то беззащитность.

На душе было гадко. Он вспомнил, как однажды наткнулся в кабинете отца на порнографический журнал. Он тогда лениво полистал его и усмехнулся. Его никогда не привлекали подобные издания, он чувствовал к ним нормальную брезгливость здорового мужчины и подумал, что отец до сих пор еще верен своим увлечениям.