Лили долго не было. Она пришла почти в десять, когда в доме воцарилась тишина.

- Что так поздно, Лиля?

- Извините… Как ваша нога?

- Хорошо.

Она избегала его взгляда и казалась чем-то напуганной. Раза два она настороженно оглянулась на дверь.

« Неужели это правда?»- спрашивал сам себя Генрих глядя на нее. Красивые руки ее ловко готовили лекарства. Кольца каштановых волос, заколотых на затылке, открывали высокую шею. Так кто она, эта девушка – ангел или демон? Хотелось взять ее за руки, заглянуть в глаза и спросить: « Это правда?»

Неслышно открылась дверь, и вошел Рутенберг в халате и ночных туфлях. Лиля мгновенно напряглась и насторожилась, точно зверек, почуяв опасность.

- Лили, ты здесь,- сказал барон своим протяжным голосом.- А я звонил тебе вниз.

Он прошел к столику, устроился в кресле, видимо, не собираясь уходить.

- Генрих, ты помнишь Отто Клаузена?

- Советник юстиции? Из Мюнхена?

- Да, да. Я получил приглашение на его юбилей.

- Семьдесят? – спросил Генрих.

- Да. Но крепок еще, крепок. Пожалуй, числа двадцать шестого я поеду. И заодно навещу бедняжку Матильду. Ей надо помочь в кое-каких банковских делах.

Генрих опять невольно подумал, как сдал отец после смерти Вальтера, новые морщины легли вдоль рта, сгорбилась прежде прямая спина, хотя внешне он был довольно крепок и бодр.

Лиля собрала все свои силы, чтобы казаться спокойной. Она медленно и сосредоточенно делала массаж. Словно оборвалось что-то в душе. Вчера, когда приехал хозяин, ему не удалось даже приласкать ее. Днем он, улучив момент, шепнул Лиле, что ждет ее после десяти. Невыносимо было думать о предстоящей ночи. Генрих, ласковый и милый, стоял перед глазами. Она вспоминала его сильные руки, притянувшие ее к себе… и замирала от волнения. Он нравился ей, ох, как нравился, несмотря на собственное внутреннее сопротивление. Его темные бархатные глаза завораживали, тянули к себе, и Лиля ничего не могла с этим поделать. « Как хорошо мне с ним было,»- думала она с тайным сожалением, что оттолкнула его руки.

Старый барон был противен, как никогда. Особенно мерзким казалось привычно раздеться перед ним, ощутить его руки на своей груди, скользкий рот на своих губах. Лиля тянула время, специально опоздала на массаж, надеясь в душе на какое-то чудо.

Но чуда не случилось. Рутенберг сидел у столика и, казалось, не обращал на нее никакого внимания, говоря с Генрихом о чем-то своем. Лиля закончила массаж, закрыла ноги офицера пледом и поднялась.

- Я могу быть свободной? – спросила она.

- Лили, деточка,- повернулся к ней Рутенберг.- Принеси мне что-нибудь холодненького. Со льдом и лимоном.

- Сюда?

- Нет, в спальню.

Девушка вздрогнула. Взгляд ее, умоляющий о защите, встретился с взглядом Генриха. И в этот миг он понял все.

Рутенберг поднялся.

- Ступай, ступай, Лили. Я хочу пить.

Когда Лиля вышла, он подошел к сыну и похлопал его по плечу.

- Ты будешь отдыхать? Скоро одиннадцать.

- Нет, я почитаю,- буркнул Генрих.- Подай мне журнал.

Он не мог смотреть на отца, не мог слышать его шаркающих шагов, когда тот направился к двери. Как все просто! Она принесет ему воды со льдом и останется до утра. Как просто и как… чудовищно! Да разве можно представить их в одной постели, старого, высохшего отца и Лилю, полную молодости и красоты!

Генрих откинул плед и, волнуясь, поднялся. А вдруг – напрасные подозрения, сплетни Бригитты? Разве невозможно, что Лиля отнесет барону лимонад и спокойно выйдет? Ах, если бы это было так…

Он верил и не верил, но понимал, что сейчас узнает все. Он взял палку и вышел в коридор. Лиля уже поднималась по лестнице с маленьким подносом в руках. Заметив Генриха, она опустила голову и замедлила шаги.

Офицер шагнул к ней.

- Куда вы, Лиля? Зачем? Боже мой, неужели это правда?

Лиля не поднимала глаз. Щеки ее порозовели, губы были сомкнуты. Звякнул бокал на подносе.

Не промолвив ни слова, она шагнула мимо растерянно стоявшего офицера к спальне Рутенберга, толкнула дверь и исчезла за ней.

Ошеломленный Генрих не успел ее удержать. Проклятие! Да возможно ли это?

Он подошел к двери, слышно было, как что-то говорил отец, Лиля тихо отвечала. Затем Генрих услышал шлепающие шаги отца и замер. В двери два раза повернулся ключ.

Несколько мгновений офицер стоял молча, сурово сдвинув брови. Вот и все! А он-то думал, что отец на его пути. Это он, Генрих, встал между отцом и Лилей.

Он медленно повернулся и пошел к себе в комнату. Пожалуй, впервые в жизни ему было так гадко.

Он еще не разобрался в своих чувствах. Кем была ему Лиля? Чужеземная пленница, прекрасно воспитана, умна, и красива до умопомрачения… Да, нравилась ему, очень нравилась, черт возьми! Но ведь он и рассчитывал на развлечение. Какое же ему может быть дело до ее отношений с отцом?

Но отчего тогда так ноет сердце? Нет, он не был ханжой и лицемером, много видел в жизни и привык ничему не удивляться. Но в том, что он узнал сегодня, было что-то сверхгадкое, непереносимо больное.

Генрих никогда прежде не знал ревности. Многие женщины, которыми он увлекался, были замужем, но желания быть единственным у него не возникало ни разу. Вспомнилась белокурая шведка Хильда Петерсон, с мужем которой он работал в Стокгольме. Генрих никогда не задумывался, каким образом очаровательная любовница делит свои ласки между ним и супругом.

…Катарина Чезарини, Катрин… маленькая неаполитанка, помогавшая ему в раскрытии заговора против Муссолини, прирожденная Мата Хари. То, что она была на содержании министра иностранных дел, нимало не смущало Генриха.

А тут… милая сердцу русская девочка за стеной, в спальне отца, и это так больно, так нелепо, так мучительно!

И неожиданно злая мысль: дрянь, потаскуха, гадина! Что заставило ее пойти на это? Неужели желание получше устроиться в доме? Неужели права сестра? Неужели образ милой доброй девушки – обман, блеф? Неужели ничему не верить?

- Как же ты могла, Лиля? – проговорил Генрих вслух.

Он вспомнил ее испуганный умоляющий взгляд и только сейчас, в эту секунду понял, что она ждала от него помощи, защиты, а он, всегда такой уверенный в себе, растерялся, раскис, словно мальчишка. Почему, почему он не остановил ее, не задержал?

Генрих достал из бара начатую бутылку виски, налил в бокал и выпил. Щелкнул зажигалкой, закурил. Сигарета прыгала в дрожащих пальцах. Чтобы успокоиться, выпил еще, потом вышел в коридор. Из-под двери слева пробивался красноватый свет, слышен был тихий воркующий голос отца. Генрих прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Воображение ясно нарисовало ему то, что происходило сейчас за этой дверью…

Он вернулся к себе, бросился на постель, упал лицом в подушку. Страшная бессильная злоба душила его, не находя выхода. Отца он уже ненавидел. Как мог он посягнуть на юную девушку? Ведь она не любит , не может его любить! А лагерь… А Шток? Неужели все это было?

Генрих пил всю ночь. Курил, ходил по коридору, слыша приглушенные голоса в отцовской спальне. Лишь под утро он забылся в тяжелом угарном сне.

20.

Она пришла поздно утром, гордая, холодная, с припухшими от бессонной ночи глазами, утомленная ласками барона. Генрих встретил ее долгим взглядом, в котором были и боль, и ревность, и любовь.

Лиля сурово сдвинула брови.

- Ну что вы так смотрите на меня? – почти грубо сказала она.- Да! Да! Все правда! Правда!

Она молча осмотрела ногу, дала лекарства, принесла кофе и свежие газеты, стараясь держаться спокойно и равнодушно. Генрих был поражен происшедшей с ней переменой. Исчезла сказка. Перед ним была чужая незнакомая женщина, только что спавшая в постели с его отцом.

Лиля подала в столовую завтрак, проветрила спальни и спустилась вниз. Вот и все. Все кончилось, не успев даже начаться. А что, собственно, могло начаться? Кто она здесь? Жалкая рабыня, достойная только презрения. Именно так и думает о ней Генрих.

Генрих… Зачем она вчера вечером пришла к нему так поздно? Чего ждала от него? И что он мог сделать? Похоже, все случившееся было для него самого неожиданностью. Но зато теперь он знает все.

Лиля не знала, как сумела выдержать эту мучительную ночь. Никакое перо не в состоянии описать чудовищные муки стыда и бессилия. Слезы рвали горло. Она отдавалась своему хозяину, ни на секунду не забывая, что там… за дверью… остался человек, которого она почти любила. Он был дорог ей, близок, желанен. Его руки могли бы сейчас обнять ее плечи, губы – коснуться ее губ.

« Он не может любить меня,- думала Лиля.- Я падшая женщина, тварь, шлюха. Мне нужно было умереть, не доходя до такого позора. Зачем я живу? Что со мной будет?..»

Она была рада, что к Генриху нужно будет идти теперь только вечером. Не было сил взглянуть в глаза, сказать хоть слово.

Барон Рутенберг ждал гостей, к нему изредка приезжали любители виста из Дюссельдорфа и соседних имений. Лиля мелькала то внизу, то наверху, убирала в нижних гостиных, готовила напитки, коктейли, помогала Марте, сервировала стол к обеду. Потом ее позвала Бригитта, нужно было помочь ей одеваться и причесываться.

Гости барона приехали к пяти часам, шумно восторгались бодрым состоянием Генриха, поглядывали на Лилю, которая подала им сигары и аперитив. К обеду вышла Бригитта, нарядная и тщательно завитая. У нее было плохое настроение, она ждала своего поклонника, обер-лейтенанта из штаба, который почему-то запаздывал. Генрих надел военный мундир, хотя раненую ногу чуть сжимал сапог. Он старался не глядеть на Лилю, казался веселым, пил коньяк и шутил. Лиля в накрахмаленном фартучке прислуживала за столом, меняла напитки, подала жаркое, потом десерт.

После обеда разморенные мужчины отдыхали на балконе, раздраженная фройлейн, не дождавшись поклонника, ушла к себе. Барон пригласил гостей вниз, в бильярдную. Там было тихо и прохладно. Лиля подала туда минеральную воду, фрукты, сигары и вышла, плотно прикрыв двери. Она уже знала, что игра затянется до утра. Девушка стала помогать Марте Убирать посуду.

- Наша-то пани рожает,- буркнула кухарка.

- Наконец-то! – сказала Лиля.- Давно?

- Да с утра корчится, орет, разве не слышишь?

В открытые окна с заднего двора доносились глухие женские крики.

- А кто там с ней? – встревожилась Лиля.- Может, ей помочь?

- Делай свои дела! – прикрикнула кухарка.- Пусть рожает как хочет, стерва, потаскуха. Кто только ее , суку, в доме не тискал!

Обеспокоенная Лиля перетерла посуду, смолола кофе. Было девять, когда она вымыла руки и, собравшись с духом, прошла к Генриху.

Офицер в расстегнутом мундире сидел в кресле и курил. Рядом на столике стояли пустые бутылки. Девушка тронула его за плечо и отшатнулась. Генрих был совершенно пьян. Лиля даже испугалась, таким она еще его не видела.

- Господин офицер,- сказала она.- Пора делать массаж.

- О, Лиля! – офицер попробовал улыбнуться.- Вы меня совсем забыли сегодня. Целый день где-то ходите, а я один…

- Гости, много дел, вы же видели.

- Да, я видел… я все видел. Я думал, вы будете моей, а вы – чужая…

- Пожалуйста, ложитесь, - настойчиво повторила Лиля.- Я должна осмотреть вашу ногу.

Генрих встал, пошатнулся, обдав девушку запахом виски.

- Я пьян, да! Но что я могу теперь? Как Вальтер, украсть вас у отца на две ночи? Но это невозможно….

Он вдруг грубо притянул ее к себе.

- А может быть, вы согласитесь? Ну! Я не нравлюсь вам? Лиля… Ведь все очень просто…

- Опомнитесь, господин офицер,- строго сказала девушка.- Вы совершенно пьяны.

Генрих выпустил ее из своих объятий.

- Да, я пьян… Пьян.. Но, черт возьми, я люблю вас. Эта ночь, эта кошмарная ночь…Лиля… И самое страшное, что я не знаю, как жить дальше.

- Вам надо лечь, - проговорила Лиля.- Завтра вы будете жалеть о своих словах.

- Да,- согласился офицер.- Вы правы. Надо спать. Простите меня.

В мундире он казался еще выше и стройнее. Пошатываясь, он подошел к постели, сел и стал стаскивать сапог. На раненой ноге сапог не поддавался, Лиля помогла ему.

В дверь постучали, затем вошел Дитц.

- Простите, господин офицер. Я к Лили.

- Я слушаю вас, господин управляющий, - подняла голову девушка.

- Зосе с утра плохо. Не могли бы вы, Лили, помочь ей? Мы вызвали фельдшера, но он прибудет лишь утром.

- Конечно, я сейчас приду,- согласилась Лиля.

Она бегло осмотрела ногу, дала Генриху холодного грушевого напитка, сказала, что отложит массаж до утра, и поспешила вниз. Дитц проводил девушку в барак для пленниц.

В сарае было почти совсем темно, лишь в углу слабо мерцала единственная лампочка. У стены на тюфяке корчилась в схватках Зося, рядом хлопотали женщины. Заметив горничную хозяина, они расступились.

- Но здесь же ничего не видно! – воскликнула Лиля.- Неужели больше нет огня?

Кто-то взял у охранника фонарь и осветил угол барака. Лиля подобрала подол платья, опустилась возле Зоси и осмотрела ее.

- Нет, так нельзя,- сказала она.- Надо забрать ее в дом.

Девушка подошла к Дитцу, стоявшему в дверях.

- Господин управляющий, Зосю необходимо перевести в дом. Здесь темно и грязно. Я ничего не смогу сделать.

- Если господин барон позволит…

- Господин барон позволит! – властно сказала Лиля.- Я положу ее в своей комнате.

Она вернулась к полячке и склонилась над ней.

- Зося, ты сможешь встать? Здесь нельзя оставаться, сейчас будешь рожать. Надо дойти до дома.

Лицо Зоси исказила гримаса боли, она застонала, затем стон перешел в крик.

- Зося, милая, пойдем, - мягко повторила Лиля.- Сейчас родишь, я помогу тебе.

Зося с трудом стала подниматься, женщины помогли ей. Еле передвигая ноги, опираясь на подруг, поддерживая руками опустившийся живот, она пошла к дверям. Вид ее был ужасен. От былой пышной девчонки не осталось и следа.: непричесанная, с ввалившимися глазами, постаревшая на много лет.