- Как вас называют по-русски, Лили?

- Лилия,- ответила девушка.- А еще просто Лиля. Так меня все звали.

- Я тоже буду вас так звать.

- Хорошо. Знаете, Генрих, я хотела спросить вас… Пройдет время, вы окрепнете, станете на ноги. И что потом? Опять война?

- Я мог бы ответить вам просто,- сказал Генрих.- Что я военный человек, и что существует долг. Долг офицера. Но вы ведь ждете от меня не этих слов?

- Д-да…- Лиля смущенно опустила глаза.- Вы можете обижаться на меня, но… я видела страшный лагерь, жестокость ваших солдат и офицеров, их чудовищную уверенность в своей власти над людьми.

- Вы и меня причисляете к таким злодеям?- улыбнулся Генрих.

- Нет. Поэтому я и задала вам этот вопрос о будущем.

- Если бы можно было на все так просто ответить…

- Не отвечайте.

- Ну почему же… Я солдат, и война – это мое ремесло. И впервые я задумался над этим сейчас, когда она шарахнула меня из-за угла, словно мальчишку-юнца. Знаете, Лиля, мне ведь везло в жизни. Я всегда считал себя удачливым. И вдруг… это ранение… Однажды, еще в госпитале, мне показалось, что жизнь кончена. И именно вы помогли мне обрести веру в себя.

За разговором они не замечали времени. Часы в столовой один за одним отбивали получасы. Глядя на красивую девушку, Генрих с трудом скрывал охватившее его волнение. Как грациозно и, вместе с тем, естественно сидела она, опершись рукой о подлокотник кресла. Все казалось в ней милым, совершенным. Свет из столовой освещал ее лицо с легкой улыбкой на губах. Серые глаза казались почему-то черными. Ах, какие это были глаза!

- Я так благодарна вам,- тихо сказала она.- Вы подарили мне прекрасный вечер.

- Что вы, Лиля! Это вы мне его подарили.

- Однако, мы засиделись. Пора отдыхать. Вы устали сегодня. Идемте, я провожу вас.

Девушка хотела помочь Генриху подняться, но тот неожиданно запротестовал.

- Лиля, вы слишком опекаете меня. А между тем вы сами сказали, что я выздоровел.

Черное небо, опрокинутое над ними, мерцало тысячью звезд. Завораживающая тишина окутала их своей таинственной прелестью.

- Не торопитесь,- тихо сказал Генрих.- Ведь мы одни…

Он каким-то простым, естественным движением почти дружески взял ее за руки выше локтей.

- Не уходите,- прошептал он изменившимся голосом.- Мне так хорошо с вами…

Он поймал удивленный взгляд ее широко распахнутых глаз, увидел вздрагивающие губы. Сейчас только наклониться и коснуться их своими губами… Он все держал ее за руки.

А Лиля вдруг замерла. Впервые в жизни сильные мужские руки не вызвали в ней отвращения. Какое-то новое неизведанное чувство волной нахлынуло на нее. Исчезло все, и в мире остался лишь мужчина, держащий ее сейчас за руки. Мгновение они смотрели в глаза друг другу, и неожиданно Генрих привлек Лилю к себе совсем близко. Ее тугие груди обожгли его грудь. И Лиля не отстранилась, она даже – Генрих это почувствовал!- даже подалась к нему, застыла на миг в тревожном ожидании. А еще через секунду испугалась, шагнула назад.

- Господи, как поздно!- вырвалось у нее.- Идемте же, я провожу вас.

В комнате Генриха она включила торшер, закрыла окна шторами, дрожащими руками сняла с постели покрывало. Она боялась, он видел это.

- Я не нужна вам больше?

Застывший страх в ее глазах больно резанул сердце.

- Простите, Лиля, если я обидел вас. Вы боитесь меня? Отчего? Я вам неприятен? Ну дайте руку.

- Нет! Нет, нет… Пожалуйста, отпустите меня,- прошептала Лиля.- Мне пора идти.

Офицер сдержал себя.

- Доброй ночи.

Девушка поклонилась и быстро вышла.

16.

Генрих проводил ее долгим взглядом. Хотелось остановить ее, удержать, но он благоразумно решил не спешить. Он долго ходил по комнате, превозмогая боль в ноге и курил сигарету за сигаретой.

Он все чаще думал о Лиле. Она нравилась ему, но это чувство, скорей, походило на обычное мужское желание. Она волновала его. Такую красавицу он видел впервые. В ней все казалось совершенным: точеная шея, горделивая посадка головы, грудь под трикотажным платьем, чудные волосы…

Генрих ценил в женщинах их красоту. Привыкший к их вниманию, избалованный любовью, он никогда не обращал внимания на их душевные качества. В этой русской девушке он заметил ясный ум, образованность, характер. Он впервые столкнулся с женской добротой и сердечностью и оценил это.

Внимательный Генрих наблюдал за девушкой и не находил в ней ничего, что могло бы показаться неприятным. Когда она склонялась над ним, поправляя подушку или бинтуя плечо, и он видел ее совсем близко, им овладевало грубое сумасшедшее желание притянуть ее к себе. Это было бредом – думать о женщине в то время, когда он еще не мог ходить, когда страшная боль разрывала изувеченную ногу. И ему приходилось сдерживать себя.

Где-то глубоко внутри сидел еще и страх, что Лиля оскорбится, оттолкнет его, как это сделала Элен…

И Генрих ходил, сжав зубы от боли. Ходил, упорно тренировал ногу, безропотно выполняя все распоряжения доктора – так хотелось ему снова стать прежним, полным сил и энергии мужчиной. О Лиле, конечно, он не думал серьезно. Она лишь подтягивала его, заставляла играть кровь, будоражила воспоминания и не давала забываться.

Иногда Лиля представлялась ему совсем девочкой, оторванной от семьи, юной и неискушенной в жизни. Но она была умна, не по годам вдумчива, хорошо знала литературу и историю. С ней было интересно поговорить, поспорить, поделиться впечатлениями от прочитанной книги. Как-то незаметно он стал ждать ее прихода и поглядывать на часы, если она задерживалась.

« Что же это со мной? – подумал Генрих.- Все на свете исчезло, пропало, унеслось куда-то, и осталась только она, милая, пленительная, как фея из сказки. Лиля…»

Им овладел азарт. Так всегда бывало, когда он начинал любовную игру с нравящейся ему женщиной.

« Она будет моей»,- сказал он сам себе и улыбнулся предстоящему приключению.

Если бы Лиля сказала « нет», Генрих оставил бы ее в покое. Он не мыслил близости с женщиной без ответного чувства. Но она не скажет «нет».Он нравится ей. Ведь не отстранилась же она, когда он обнял ее. Замерла, застыла, чуть подалась навстречу… он почувствовал это, он не мог ошибиться, было то, едва уловимое ответное движение. Было! И глаза ее, удивленные, распахнутые глаза, они не могли солгать, было в ту минуту что-то, толкнувшее их друг к другу. И вдруг этот ее страх. Чего она испугалась?

Генрих налил воды из графина, выпил и снова закурил.

« Глупая девочка,- с необычной нежностью подумал он.- Отчего она так испугалась? Я неприятен ей? Хромой, изувеченный… К тому же я для нее – враг, фашист, убийца».

Он сел на кровать и принялся растирать занывшую острой болью ногу. Он слишком много ходил сегодня. Но, видно, только нежные пальцы Лили могли успокоить, унять боль.

« Ушла…- с тоской подумал Генрих.- А ведь она совсем рядом в доме, а я не могу ее увидеть. Почему? Так что же со мной, черт возьми? Я влюблен? Влюблен?..»

==

А Лиля в страшном смятении вбежала в свою комнатку, села на кровать и закрыла пылавшее лицо руками.

Что это? Что это было? Ведь было же что-то, толкнувшее ее к немецкому офицеру, заставившее забыться на мгновение. Она испытала неведомое прежде чувство, тревожное и волнующее. Было безумное желание прижаться к его груди, покориться его ласкам.

Что же это?

Лиля нервно сжимала холодными, как лед, пальцами виски, дрожа, словно в ознобе. Она еще боялась признаться себе в этом чувстве, которое уже теплилось в сознании. Она боялась этого чувства, ее привела в ужас одна мысль, что может полюбить немецкого офицера.

- Мама, мамочка, что же я делаю? – вырвалось у нее.- Господи, помоги мне! Ведь он враг, фашист. Ведь не будет мне прощения. Нет, нет… Никогда!

Ей вдруг вспомнилась Маргарита, эта гордая испанка, застывшая в немой скорби над бездыханным телом возлюбленного. Вот как надо расправляться с врагами Родины! А ты, комсомолка, дочь командира, неужели уступишь этой наследной принцессе в твердости духа?

Но Генрих снова и снова навязчиво лез в душу, и от этого было никуда не деться. Нет, он не такой, как все. Он хороший, добрый и ласковый. Что ему стоило взять ее сейчас, грубо и просто, как свою рабыню? Это неожиданное объятие на балконе было несмелым и сдержанным, а сильные руки так нежны…

- Люблю,- прошептала она, вздрогнула от этого слова, но упрямо повторила: - Люблю…

Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. До войны Лиля с удовольствием появлялась в театрах и на концертах с блестящим военным моряком, оставаясь спокойной и ровной. Робкие поцелуи при прощании можно было назвать почти целомудренными.

« Люблю,- повторила она мысленно.- Но ведь он уже взрослый мужчина. Сколько ему? Лет тридцать пять? У него, наверное, и женщины были… А я? Что же я? Кто я? Если б он все знал про меня…»

Лиля даже застонала от страшной мысли о старом Рутенберге. Знает ли о нем Генрих? Ведь это не секрет для всего дома. Наверное, не знает, иначе бы не церемонился с ней.

« Вы боитесь меня? Отчего?»- так он спросил. Он желал ее. И она… она его желала. Боже, что же делать? Ей не деться от этого никуда. Наверное, это зрело в ней давно, оттого и ласки старого барона стали в последнее время особенно непереносимы. Однажды, поздно вечером, пробираясь в спальню к Рутенбергу, она едва не наткнулась на Генриха, выходившего из библиотеки. Лиля тогда успела юркнуть обратно на лестницу, похолодев от стыда и страха. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Уже давно в коридоре никого не было, а она все стояла на ступеньках полутемной лестницы, стараясь унять предательскую дрожь в ногах, не в силах сделать шаг в комнату, где ждал ее хозяин.

Лиле вдруг отчетливо вспомнился один недавний эпизод. Проходя с Генрихом по коридору, они увидели Зосю. Непричесанная, с большим животом, она мыла лестницу. Никогда не забыть Лиле брезгливый взгляд Генриха, брошенный на бывшую любовницу отца. Этот взгляд мучил ее, не давал покоя. Вот так же брезгливо посмотрит он и на нее, Лилю, когда узнает всю правду. А он узнает. Чем она сможет оправдаться? И поймет ли он ее?

17.

Утром Генрих не смог встать на больную ногу. Ступня опухла и покраснела, кружилась голова. Ногу дергало, рвало на куски страшной болью.

Лиля пришла в половине десятого. Едва она увидела Генриха, в халате лежавшего на постели, она сразу подумала о неладном и бросилась к нему.

- Что с вами, Генрих? Нога?

-Да вот… опять,- виновато сказал офицер.

Лиля прощупала пульс, осмотрела ногу. В одном месте открылась рана, и девушка обработала ее.

- Генрих, милый, потерпите! Нужен массаж. Пожалуйста, потерпите.

Лиля так явственно чувствовала боль этого человека, что, глотая слезы, закусила губу. Но нельзя раскисать. Надо быть спокойной. Она приподняла его ногу повыше и достала нужную мазь, чтобы снять воспалительный процесс.

Что же это? На гангрену не похоже, она не бывает так неожиданно. И температура поднялась. Ведь еще вчера все было хорошо… Вызвать профессора? Но он на несколько дней уехал в Берлин.

…Генрих почти терял сознание, на лбу выступила испарина, пальцы судорожно сжали простыню. Лиля бросилась к аптечке, достала морфий.

- Что? – очнулся офицер.- Не надо…

- Молчите! – прикрикнула Лиля.- Давайте руку!

Все поплыло, закачалось перед глазами, и он будто провалился куда-то… Весь день Генрих метался в жару, скрипя зубами и бормоча что-то непонятное. В проблесках сознания, в полубреду возникали то Лиля, то отец, то вдруг Бригитта.

И действительно, после обеда приехал Рутенберг, а затем Бригитта. Оба были встревожены состоянием Генриха. А Лиля не отходила от больного, то делая массаж, то вводя необходимые лекарства.

- Что это, гангрена? – хмуро спросил барон.

- Не думаю. Господин офицер много ходил вчера по парку и, вероятно, устал.

- А жар?

- Все взаимосвязано. Это бывает.

- Может быть, вызвать Ланге?

- Давайте подождем до утра. Думаю, все будет хорошо.

Лиля успокаивала барона, но сама очень волновалась. Если бы не присутствие Рутенберга и вертевшейся около брата Бригитты, она бы не выдержала, припала к горячему телу Генриха и разрыдалась…

Вечером она сделала последний массаж, дала больному снотворное, и измученный Генрих уснул. Ушла к себе Бригитта. Барон попросил девушку подежурить возле сына и с сожалением пошел спать.

Лиля осталась одна. Спало то огромное напряжение, не оставлявшее ее целый день, страх за Генриха и присутствие барона, не спускавшего с нее глаз.

Офицер спокойно спал. Она укрыла его ноги легким одеялом, упала рядом на колени и прижалась мокрой от слез щекой к его беспомощной руке, еще вчера такой сильной и ласковой.

==

Генрих проснулся рано утром свежим и бодрым. Нога не болела, жара не было. В кресле у столика дремала Лиля, уронив на колени книгу. Она почувствовала, что он проснулся, подошла, тронула лоб, осмотрела ногу и осталась довольна. Опухоль спала, пальцы двигались нормально.

- Очень было плохо вчера? – спросил Генрих. Лиля кивнула.- Ничего не помню. Что, отец приехал?

- Да.

- И Бригитта?

- Да.

Он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал.

- Вы не сердитесь на меня, Лиля? – улыбнулся он.

Она покачала головой, ощутив рукой колючую небритую щеку. Она не знала еще, как вести себя.

- Лиля, идите немедленно отдыхать. Я отлично себя чувствую, только очень хочу спать, вы мне, наверное, дали снотворного.

Генрих действительно, заснул и спал почти до самого обеда. В приятной полудреме он заметил Лилю, мягкой тряпочкой протиравшую стекла шкафа. Некоторое время он наблюдал за ней, прикрыв глаза, ему приятно было видеть ее, красивую, стройную, с точеными ножками в туфельках. Он уже хотел окликнуть ее, представляя, как она улыбнется, подойдет к нему, тронет лоб ласковой рукой…

В это время вошел отец своей слегка шаркающей походкой, поправил сыну одеяло и , думая, что тот спит, подошел к Лиле. Генрих с ужасом увидел, как отец обнял ее, прижал к себе, что-то нашептывая, затем наклонился и стал целовать ее шею. Лиля отворачивалась, но барон держал ее крепко. И вдруг ее взгляд встретился с взглядом Генриха, она растерялась, испугалась и высвободилась из объятий Рутенберга.