- Вы прелесть, Лили. Знаете, я давно хотел спросить вас… почему вы взялись ухаживать за мной, немецким офицером? Ведь я для вас враг. Мы, наша армия, отняли у вас все, дом, родных, близких. По нашей вине вы в плену, на чужбине. И несмотря на это вы, не просто по обязанности, а заботливо и нежно помогаете мне встать на ноги. Ведь я вижу, вы даже боль боитесь мне причинить. Ответьте, объясните, откуда в вас эта доброта?

Девушка сидела, порозовев от смущения и опустив глаза.

- Мне трудно вам ответить,- наконец, сказала она.- Я н-не знаю. Просто захотелось помочь. Ведь я училась, мечтала стать хирургом. И вдруг – война. Если бы я была там, у своих, я бы знала, что делать. А здесь… Кто я здесь?..

Губы ее дрогнули, тонкие пальцы, которые она сжимала, выдавали ее волнение. Генрих вдруг взял ее руку, поднес к губам и поцеловал эти тонкие пальцы с маленькими овальными ноготочками.

- Спасибо вам, Лили. Вы милая, добрая. Я видел русских в Испании, это смелый самоотверженный народ, но я и представить себе не мог, что их девушки могут быть такими, как вы. О, война! Сколько зла, сколько преступлений!

- Неужели не будет этому конца?- прошептала Лиля.

« Бедная девочка» ,- подумал Генрих и неожиданно спросил:

- Вы были замужем, Лили?

- Нет.

- А любили кого-нибудь?

- Не знаю… Был один юноша, моряк. С моим братом они служили штурманами на линкоре « Марат» . Не знаю, любила или нет. Все забылось, ушло куда-то…

Генрих нахмурился. Линкор « Марат» был потоплен у берегов острова Гогланд в августе сорок первого.

Он ничего не сказал девушке. Ей и так было нелегко, а он не знал, как ее утешить.

11.

Да, Лиля на самом деле не могла объяснить свою привязанность к раненому офицеру-абверовцу. Жалость? Желание помочь? Но какое это имело значение, если он был врагом, врагом по вере, по духу, по складу самой жизни, врагом ее Родины? Чем этот подполковник отличался от десятков и сотен других офицеров, которые стояли у стен Москвы и которые сейчас держат в осаде Ленинград? Такие же, как он, летчики бомбят советские города, танкисты давят гусеницами русскую землю. Там, на востоке, вешают и расстреливают непокорных, угоняют молодежь в Германию. Не такие ли, как Рутенберг, уверенные в своей силе и вседозволенности офицеры распинают пленных невольниц? И кто знает, где могли бы сойтись дорожки Лили и Генриха фон Рутенберга, и как бы повел себя этот властный привыкший к повиновению офицер…

Она злилась на себя. В то время, когда вражеские сапоги топчут родную землю, мать, быть может, умирает от голода в блокадном Ленинграде, отец и брат воюют, она, комсомолка, дочь командира, добровольно выхаживает немецкого офицера – разведчика.

Так думала она, когда бывала одна. Но входя к нему в комнату, видя его, теряющим сознание от страшной боли и ждущим помощи, она забывала все. Оставался лишь он, Генрих, обессиленный, измученный… и чем-то милый.

« Ведь он человек,- защищалась она мысленно.- Он ранен. Он беспомощен. И я нужна ему.»

У нее было странное ощущение, что она ухаживает за родным и близким человеком. Отчего? Генрих был с ней вежлив, послушно выполнял все ее распоряжения. Спокойный, выдержанный, иногда властный, он казался воплощением настоящего арийского происхождения и воспитания. Он был высок, отлично сложен, подтянут, этот тридцатитрехлетний оберштурмбанфюрер. Ласковый покоряющий взгляд его темных глаз невольно смущал Лилю. В ее девятнадцать Генрих казался ей уже немолодым мужчиной. Он был единственным, с кем она забывала свои невзгоды. Как-то всегда он чувствовал ее грусть и старался развеселить. Он умел « разговорить» девушку даже, когда ей этого не хотелось. За чашкой кофе забывались все обиды, и Лиля рассказывала о Ленинграде, о родных, слушала рассказы офицера о Испании, Польше, Швеции, Франции и удивлялась тому, что этот человек столько видел.

Иногда ей не верилось, что Генрих был сыном страшного и мерзкого человека, которому вынуждена была отдавать себя. Лиля с ужасом ждала приближения каждой ночи… Сколько раз, возвращаясь в свою комнатку под лестницей, Лиля плакала от стыда и унижения, которым подвергал ее хозяин.

« Неужели это называют любовью?»- думала она.

По утрам разбитая усталая девушка, помогая кухарке готовить завтрак, вспоминала худые руки Рутенберга на своем теле и думала о своей страшной участи. На глаза наворачивались горькие слезы, сама себе она казалась гадкой, омерзительной. Иногда не хотелось жить.

« Да будет ли этому конец? И какой?»- с тоской спрашивала себя Лиля.

Одно только было какой-то отрадой: она знала, что в десять постучит в комнату Генриха, войдет и увидит его улыбку.

Часто старый Рутенберг по делам фирмы уезжал на три, четыре, пять дней. Тогда Лиля высыпвлась, могла немного отдохнуть, а когда не было Бригитты, читала. Библиотека в имении была великолепная, имелась и русская классика.

- Вы читаете каждую свободную минутку,- заметил как-то Генрих, заглядывая ей через плечо.- О, Достоевский! Он нравится вам?

- Да, очень.

- Я тоже читал Достоевского. Это удивительный и гениальный писатель,- Генрих осторожно присел в кресло напротив, вытянув больную ногу, и продолжал: - Его « Братьев Карамазовых» можно назвать учением света и добра. Те сомнения души, которые мучают его героев, наверное, мучили и его самого. Верно ли это?

- Да, вы правы. В романе множество вопросов, и о смысле жизни, и о назначении человека на земле, и о совести…

- И , наверное, вопрос главной тайны бытия – есть Бог или нет?

- Да… А его Алеша! Он ведь хочет верить в правду на земле,- сказала Лиля,- что все будут любить друг друга, и не станет ни богатых, ни бедных, ни избранных, ни униженных…

- К сожалению, так не бывает.

- Но должно быть! Вот в чем, вы считаете, лежит начало зла?

- Начало зла?- переспросил офицер.- Наверное, когда люди перестают понимать друг друга. А знаете ли вы, Лили, что Достоевский склонялся к тому, что социализм в идеале – то же христианство, только не на духовном единстве, а исключительно на разуме?

- Да, я читала об этом. Ну и что? Голый разум вещь очень соблазнительная и страшная. Над ним должно быть высшее нравственное начало…

- Какие же? Бог? Или ваши социалистические принципы? – улыбался Генрих. Он любил иногда вызвать Лилю на какой-нибудь спор. Ему нравилось, что девушка не сдавалась и горячо отстаивала свою точку зрения.

Часто разговоры переходили на исторические темы. Лиля оказалась интересной собеседницей, умной, вдумчивой, размышлявшей.

- Почему вы занялись медициной?- спросил ее однажды Генрих.- История, вот ваше призвание.

- Да, я люблю историю,- призналась Лиля.- Это от дедушки, отца моей мамы, Он профессор, историк.. Но мне казалось, что быть врачом сейчас более необходимо.

- Расскажите о вашем деде.

- Он был специалистом по Древней Руси. Я очень любила его. Он умер перед войной.

- Скажите, Лили, он мог уехать на Запад после революции?

- Да, конечно. Вы хотите спросить, почему он остался в России?

- Да.

- Потому что он был русским человеком, -просто ответила Лиля.- Как бы он читал своим студентам лекции о Древнем Новгороде о победах русского оружия, о чести и славе московских дружин?

- Наверное, вы правы… А ваш отец?

- Он из рабочей семьи. Его жизнь – армия. Окончил Академию. Сначала кавалерия, потом артиллерийский дивизион… Где сейчас они, мама, бабушка? Живы ли?

Генрих нахмурился, Он иногда не знал, как разговаривать с этой девушкой, волею злой судьбы заброшенной на чужбину. Утешать? Уговаривать, чтоб не думала о родных? Но это, по меньшей мере, жестоко. Ведь он один из тех, кто хочет завоевать ее Родину, превратить людей в рабов, чтобы они работали на великую Германию. Так вещал фюрер, так каждый день кричит по радио Геббельс. Арийская раса должна властвовать над миром.

И эта девочка рядом, как молчаливый укор…

12.

Весна сорок второго года в Германии была ранней и теплой. В начале мая все уже покрылось зеленью. В такие ласковые весенние дни Лиля особенно тосковала. Изредка, в свободную минутку, когда не было Бригитты, она выходила из дома.

У парадного входа были разбиты газоны, цветники, зеленела свежая трава. Дальше шел старый тенистый парк, заросший дубом, вязом, буком. По обеим сторонам дорожек, посыпанных гравием, росли ухоженные кусты вечнозеленого тисса, терновника, сирени. По другую сторону имения находились сад и хозяйственные постройки: гараж, конюшня, скотный двор. Здесь же стоял домик садовника, барак для конюхов и солдат, сарай, в котором запирались пленные работницы. Их охраняли солдаты из жандармерии. Здесь же почти всегда наблюдал за работами Дитц.

Когда Лиля выходила на залитый солнцем задний двор, на не устремлялись любопытные взгляды работников, пленниц и солдат-охранников. Все знали, кто она в доме барона, и считали, что, в общем-то ей повезло, по крайней мере, на ближайшее время. Все-таки, она попала в дом и избавлена от тяжелой изнурительной работы. К Лиле подходила Зося, радостно лопотала что-то на ужасном польско-немецком наречии, но поговорить обычно не удавалось, охранники не давали бездельничать пленницам.

Дитц никогда не мешал Лиле гулять. Он хорошо относился к серьезной девушке, видел, что она с утра до вечера занята работой по дому и уходом за молодым бароном, и поэтому всегда давал ей возможность отдохнуть полчаса.

Как-то после особенно кошмарной ночи с Рутенбергом Лилей овладела навязчивая мысль- бежать. Бежать из этого страшного дома, где каждый день приносил ей унижение и позор. Бежать! Пробираться домой, к своим, хотя бы в Белоруссию, к тете Вале.

Она стала вынашивать в себе эту мысль, стала строить планы побега. Но скоро Лиле пришлось отказаться от своей затеи. Днем нечего было и думать о побеге, а ночью ее не выпускали из дома. Имение Рутенбергов окружала высокая решетка, а у ворот круглые сутки стояли часовые.

У нее не было документов, не было одежды, не было денег. Да и куда бежать? Разве добраться к своим из далекой Германии? К тому же Зося рассказала ей, как в одном поместье севернее Дортмунда убежала пленница, молоденькая полячка. Хозяин поднял на ноги всю полицию. Девушке удалось уйти лишь на несколько километров, ее поймали и затравили собаками.

Лиля терзалась, не находя выхода. А ее хозяин не пожалеет ничего, чтобы вернуть любовницу. Даже когда он бывал в отъезде, Лили хватилась бы наутро ворчливая Марта. Даже Дитц… Он хорошо относился к девушке, но Лиля не сомневалась, что управляющий немедленно донес бы на нее. Он служил хозяину и знал свое дело.

Что же делать? Где найти выход? И вообще, как жить дальше? Продолжать жить с чужим, отвратительным человеком, терпеть его гнусные ласки? Что же может она? Запротестовать? Отказаться лечь с ним в постель? Сказать « нет»? Но кто придет ей на помощь? Генрих? Единственный человек в доме, относившийся к ней дружески… Да, она не сомневалась, офицер вступился бы за нее. Но что он сможет сделать, прикованный к костылям, неокрепший после ранения? И имеет ли она право вмешивать его в интимные дела своего отца?

А все может быть гораздо проще. Старый барон выполнит свою угрозу и отправит непокорную девчонку в публичный дом, либо отведет на конюшню и отдаст в руки солдат. И Генрих может долго не узнать, куда девалась пленная девушка, ухаживающая за ним все эти месяцы…

Стыд обжигал ее щеки, когда она думала о Генрихе. Знал ли он о ее связи с отцом? Наверное, нет, она бы сразу заметила это. В те поздние вечера, когда ее ждал в спальне барон, ей удавалось проскальзывать мимо комнаты Генриха незамеченной. Часто из-под его двери виднелась полоска света, это офицер читал перед сном. Почему-то больше всего Лиля боялась, что он заметит, все поймет и осудит ее. А как трудно было уходить от него вечером, после перевязки и массажа, зная, что через полтора-два часа ее будет раздевать старый Рутенберг при красном свете абажуров. Он будет шептать разные глупости на ухо, а потом заставит ласкать себя… И самое страшное, что она начала привыкать ко всему этому, стала послушно выполнять то, что требовал барон, не чувствуя ничего, кроме омерзения и не представляя, что бывает что-то иное…

По вечерам, когда не бывало Рутенберга, ей иногда не спалось. Она вспоминала довоенную жизнь, подруг, институт, студенческие встречи. Она настолько соскучилась по русскому языку, что часто читала на память стихи, приходившие на память. Блок, Маяковский, Есенин, Лермонтов… Иногда она разговаривала сама с собой. А с кем она еще могла поговорить по-русски, вспомнить родных, всплакнуть?

Ленинград, туманная Нева… Низкие облака над волнами, кричащие чайки. Родной город, такой далекий сейчас… Каким уютным казался ей тихий маленький дворик на Петроградской стороне с крохотным островком сирени и огненных настурций, за которыми так трогательно ухаживали жильцы. Здесь хватало места всем. Грелись на весеннем солнце старушки, ковырялись в песочке малыши, зубрили экзаменационные билеты выпускники и студенты. Азартный стук домино, эвон гитары по вечерам, тихие песни из новых кинофильмов и прощание парочек у подъездов… И, кажется, это было так давно, словно прошла целая жизнь.

А однажды ей вспомнился фильм « Истребители», который она видела до войны. Рядом сидел Сергей и держал ее руку в своей. На экране пел молодой Бернес. Лиле нравилась эта песня. Она часто играла ее на рояле, а Сергей и Алеша пели:

- Любимый город может спать спокойно

И видеть сны и зеленеть среди весны…

И это было сейчас далеко-далеко, и любимый город, и Сергей, и она сама, гордая профессорская внучка, царившая на институтских концертах за роялем…

Здесь, в нижней гостиной, тоже стоял красивый темно-вишневый рояль. Однажды Лиля, улучив свободную минутку, села к нему и подняла крышку. С трепетом она опустила руки на клавиши, прислушиваясь к звучанию аккордов, потом наиграла какую-то мелодию. В это время послышались шаги. Лиля вскочила и увидела вошедшую Бригитту.