7.

Генрих фон Рутенберг начал свою военную карьеру в1928 году, когда после окончания офицерской высшей школы в Берлине двадцатилетним обер-лейтенантом получил назначение в одну из частей фельдмаршала Веймара. Здесь, в штабе фельдмаршала, через год его заметил штардартенфюрер абвера Зауэр, искавший себе адъютанта. Так молодой отпрыск фон Рутенбергов снова попал в Берлин, на этот раз в ведомство военной разведки.

Вскоре шефом Генриха стал сам Рейхенбах, правая рука Канариса, которому понравился сдержанный незаурядный офицер. Первое задание Генриха было в Испании. Он пробыл там два года, добыв Канарису ценные сведения о готовящихся военных действиях американских подводных лодок. Затем Италия, раскрытие заговора против Муссолини. Париж, Варшава, Стокгольм… Бесценные данные о дислокации английских авианосцев в Северном море. В сентябре сорок первого отлично выполненное задание рейхсфюрера в оккупированном Таллине.

Генрих быстро продвигался по службе. В тридцать шестом году чин капитана, в тридцать седьмом – крест за английские авианосцы из рук фюрера, в сороковом - в тридцать два года – золотые нашивки штурмбанфюрера престижной военной разведки.

За все годы ни одного провала, ни одной царапины, и вдруг В России тяжелейшее ранение, полтора долгих месяца в госпитале. То, что с ним случилось, казалось крахом всей жизни. Не верилось, что он, молодой, полный сил мужчина, никогда не встанет на ноги. Долгими ночами в госпитале он лежал без сна, глядя в тускло освещенный потолок. Изувеченную ногу грызла страшная боль после операций. На душе было скверно, особенно, когда он узнал о возможной ампутации. Хирурги, хоть и сохранили ногу, не скрывали, что он останется хромым. Это означало конец такой блестящей карьеры.

В родном доме Генрих чувствовал себя чужим. Он помнил себя здесь в раннем детстве, а потом – колледж, офицерская школа, первый чин и назначение в армию. Он привык к разным странам, новым городам и чужим языкам. В родительское имение он заезжал раз в два – три года. Роскошь отцовского дома удивляла его, хотя он никогда не нуждался в деньгах и не отказывал себе ни в чем. Работа – это было главным.

« Что делать? – с тоской думал Генрих.- Наверное, меня теперь оставят при штабе. Ленхен будет довольна…»

Ленхен…Элен Дитрих, двадцатипятилетняя дочь банкира из Кельна. Они знали друг друга много лет, Генрих был дружен с ее братом, Паулем. Отец давно подбирал невесту сыну. Элен была достойной партией молодому барону, миловидна, образованна, богата. Старый Рутенберг хорошо знал ее родителей и, когда Генрих осенью сорокового года приехал на несколько дней домой, пригласил Дитрихов в гости. Деушка понравилась офицеру, и он уступил настояниям отца. В кругу своей семьи отметили помолвку.

Но Генрих отнюдь не увлекся нареченной. Он видел, что Элен умна, хитра, расчетлива, из всего умеет извлечь выгоду. Возможно, и предстоящий брак лишь шахматный ход в ее жизни. Но может быть, именно такая жена и нужна ему?

Надо сказать, тогда вообще не думалось ни о чем, кроме интересной работы в Швеции, откуда он на несколько дней вырвался в отпуск. Он редко вспоминал, что в Кельне его ждет невеста, будущая баронесса фон Рутенберг. Это обстоятельство ничуть не мешало ему в Стокгольме принимать любовь нежной шведки Хильды Петерсон…

В письмах Элен лелеяла надежду, что Генрих устроится, наконец, в Берлине при Рейхенбахе и перестанет мотаться по свету. Но мечтам ее не удавалось сбыться. В Швеции Генрих пробыл еще год, затем его перебросили в Варшаву, а оттуда в Таллин. Время было тревожное, уже шла война с СССР.

Он вспоминал ее, полные страха, письма в госпиталь: « О, Генрих, неужели тебе отнимут ногу? Это ужасно! Это ужасно!»

Он вполне понимал ее опасения, хотя в глубине души они были ему неприятны. Иногда он спрашивал себя: смогла бы его Ленхен ухаживать за ним, раненым? Не так, как об этом пишут в романах – сидеть рядом, давать пить и красивым грациозным движением менять повязку на лбу, а исполнять то, что вызвалась делать эта молодая русская девушка: разматывать грязные кровавые бинты, чистить гниющую рану, стирать с лица холодный пот и при этом говорить что-то ласковое, успокаивающее. Мази, уколы, массажи – и все это каждый день, каждый день, утром, днем и вечером… Смогла бы так пожалеть его собственная невеста, писавшая ему нежные письма?

Генрих в душе подсмеивался над собой, он не был склонен к сентиментальности. В сущности у него впервые в жизни появилось время, чтобы размышлять. Он лежал и думал о войне, о человеке, о жизни, о смысле поступков людей, много читал. Лили, так звали эту русскую девушку, каждое утро приносила ему свежие газеты, журналы.

- Вы действительно русская, Лили? – спросил он наутро после приезда, когда девушка принесла ему кофе.

- Да, - ответила она.

- Вы совершенно свободно говорите по-немецки…

- Моя мама преподавала немецкий язык в университете.

- А кто ваш отец?

- Военный.

- Военный? В каком звании?

- Полковник,- нехотя ответила Лиля.

- Полковник? Как же вы попали в Германию?

- Долго рассказывать. Боюсь, я утомлю вас.

Печально и строго смотрели ее красивые серые глаза. Генрих внезапно ощутил какую-то вину перед этой чужой ему девушкой. Никогда еще он не испытывал такого чувства, странного и непонятного. Войны, завоевания. Смерть казались ему чем-то вполне естественным. Но вот перед ним молодая девочка, чей родной город в блокаде и, может быть, ее мать сейчас умирает от голода. Впервые он подумал, что у Лили был дом, была семья, счастье, а вот теперь всего этого не стало. И он, Генрих, этому виновник!

Иногда бывали дни, когда все домашние разъезжались по делам, и единственным человеком рядом оказывалась Лиля. Она приносила обед, ужин, книги, письма, помогала офицеру вставать, усаживаться за столик. Собственная беспомощность удручала Генриха более всего. На костылях передвигаться было трудно, болело раненое плечо. И все же присутствие молодой красивой женщины подтягивало его. Рядом находилась ванная комната, и Генрих старался по утрам первым делом привести себя в порядок. Когда приходила Лиля, он уже бывал выбрит, причесан и свеж. Каких трудов ему это стоило, видно было по каплям пота на висках.

- Вам нельзя ходить одному, - упрекнула его Лиля.

- Пустяки, - мягко ответил Генрих.- Будем считать это утренней гимнастикой.

Иногда не хотелось никого видеть, и только врожденная тактичность не позволяла это показывать. Он лежал и с горечью думал, какой необычной жестокой стороной повернулась к нему жизнь, словно испытывая его силы и мужество.

8.

Лиля сама не знала, что побудило ее ухаживать за молодым бароном. Быть может, это была извечная бабья жалость, желание облегчить страдания пусть чужого, враждебного ей, но все же человека. Чем-то ее тронули его внимательные усталые глаза, глаза много видевшие и много пережившие. А может, просто соскучилась по любимому делу, которое так неожиданно прервала война.

Она терпеливо ухаживала за раненым. Рана на плече стала затягиваться и не вызывала больших забот, но нога была настолько изуродована, что больно было на нее смотреть. При перевязках Лиля старалась быть предельно осторожной, ведь приходилось массировать совсем свежие послеоперационные шрамы, чтобы восстановить в них кровообращение. Одна рана долго гноилась.

Процедуры офицер переносил весело, и только плотно сжатые губы выдавали его боль. Лиля не раз предлагала ему морфий, но он соглашался на укол всего пару раз, с легкой усмешкой потягивая коньяк или виски.

Барон Рутенберг действительно освободил Лмлю от всех домашних работ, чтобы дать ей время ухаживать за сыном. Девушка лишь прислуживала Бригитте, Гансу, сервировала стол. Все остальное время она отдавала Генриху. Утром Лиля приносила ему кофе, свежие газеты, затем делала перевязки, инъекции. Первое время офицер и обедал тут же в комнате. После обеда он отдыхал, читал книги, слушал приемник. Затем массаж, перевязки, уколы и опять перевязки и массаж.

Этот немецкий офицер оказался совсем не таким, каким представляла его себе Лиля. С ней Генрих был вежлив, приветлив, шутил и угощал фруктами и шоколадом. Девушка, правда, стеснялась его шуток, хотя они были доброжелательны, да и подшучивал он, главным образом, над своей беспомощностью. И все же поневоле приходилось разговаривать и рассказывать о себе.

Он был красив, этот молодой барон. Лицо его, правильных черт, было строгим, мужественным. Ласково смотрели темные, словно бархатные глаза, ранняя седина тронула виски. Обаятельная улыбка невольно покоряла, завораживала, и трудно было не ответить ему такой же улыбкой.

==

Недели через три, в феврале неожиданно приехал шеф Генриха, генерал Рейхенбах, чуть сутулый, седой, в сером штатском костюме. Рутенберг сам проводил его к сыну, где те долго, закрывшись, беседовали.

Для высокого гостя стол был сервирован саксонским фарфором. К обеду вышла Бригитта, в светлом платье, тщательно завитая. Генрих в длинном французском халате сел с краю, вытянув больную ногу, был весел и оживлен.

Прислуживала за обедом Лиля, в белоснежном фартучке, с наколкой в волосах. Девушка из-под длинных ресниц наблюдала за гостем. Она догадалась, что этот важный господин начальник Генриха, и прислушивалась к разговору за столом.

Генерал поздравил офицера с присвоением очередного звания и преподнес золотые нашивки оберштурмбанфюрера. Потом заговорили о военных событиях.

- Нет на земле силы, способной противостоять немецкой армии! – с апломбом говорил Рейхенбах.

- Да, но в России мы терпим большие потери, - вздохнул барон Рутенберг. – Эти русские проявляют неслыханное упорство.

- Только отчаяние толкает этих людей на сопротивление, - согласился Рейхенбах.- Отчаяние и обреченность.

- Господин группенфюрер, - спросила Бригитта. – Как вы относитесь к соглашению между Советским Союзом, Англией и США о совместных военных действиях?

- Считаю, что это соглашение не имеет пока никакого практического смысла. Вы согласны со мной, Генрих?

- Да, группенфюрер. Я не верю в реальность этого союза.

- А что вы думаете о разгроме наших войск под Москвой? – опять спросила Бригитта. – Неужели фюрер больше не попытается взять столицу русских?

- Ну что вы, фройлейн, - отвечал Рейхенбах. – Фюрер понимает значение Москвы. И она будет взята!

Лиля, конечно, знала о первой победе Советской Армии. Какой радостью отозвалось в ней известие, что немецкие войска отброшены от столицы! Она прислушивалась к хвалебным речам за столом и думала, как невозможно трудно там, на фронтах. Какая же страшная сила обрушилась на ее Родину! Только здесь Лиля поняла, как сильна фашистская военная машина. Но когда же придет долгожданное освобождение? Ведь Красная Армия была самой сильной, самой лучшей в мире. Папа, Алеша… Сколько же еще вашей дочери, сестре томиться на чужбине?

- Ничего! Мы скоро свое возьмем! – говорила в это время Бригитта, поглядывая на прислуживавшую Лилю. – По плану колонизации восточных земель мы должны германизировать и заселить Белоруссию, Эстонию, Латвию, Литву, Ингерманландию и Крым. Господин группенфюрер, поделитесь с нами замыслом профессора Майера поподробнее. Что будет в остальных оккупационных зонах?

- Простите, фройлейн, - спросил генерал. – А откуда у вас сведения о работе профессора Майера?

- Я служу в Дюссельдорфском штабе НСДАП, - гордо ответила Бригитта.

- Ну что ж… Я удовлетворю ваше любопытство. Конрад Майер разработал концепцию освоения восточных оккупационных зон. Те земли, которые вы, фройлейн, перечислили, будут германизированы. В остальных районах мы должны действовать так: вдоль наших военных дорог, шоссе и сети аэродромов будут построены небольшие города на пятнадцать – двадцать тысяч жителей.

- Кто будет управлять этими городами? – спросил барон Рутенберг.

- Каждый город должен иметь немецкий гарнизон в качестве охраны и управления. Вокруг него в радиусе десяти километров будут созданы немецкие деревни. Все остальные поселения будут уничтожены.

- А там можно купить землю? – не унималась Бригитта. – И какова будет система ее продажи?

Лиля с ужасом слушала, как спокойно обсуждают эти люди за столом чудовищный план передела мира. « Неужели они всерьез мечтают поставить наш народ на колени? – думала она. – Да это бред сумасшедших! Море на месте Ленинграда – и кто-то ведь это придумал!»

…После отъезда Рейхенбаха Лиля поднялась к Генриху. Надевая белый халат для перевязок, она сказала:

- Господин офицер, разрешите поздравить вас с повышением. Теперь вы оберштурмбанфюрер.

- Не надо поздравлений, Лили. В ваших устах оно звучит несколько иронично. Дайте-ка мне лучше вон ту газету. Посмотрим, что пишут о посещении Англии Гопкинсом.

- Господин барон, скажите, спросила Лиля. – Вы действительно не верите в дружественность союза нашей страны с Великобританией и США?

- Не верю, Лили.

- Вы имеете в виду антикоммунистические настроения правящих кругов этих стран?

- Да. Мне кажется, что на это соглашение Советскому Союзу нельзя рассчитывать всерьез. Правда, Англия находится в тяжелом положении и сама нуждается в помощи. Вряд ли вашей стране придется опасаться ее козней. Но Соединенные Штаты – богатая, не затронутая войной держава.

- Вы думаете, если США окажут нам помощь, то далеко не бескорыстно?

- Конечно. Советский Союз, даже одержав победу над Германией, будет обессилен кровопролитной войной. И тогда настанет час Соединенных Штатов. Вы меня понимаете?

- Понимаю, - вздохнула Лиля и отвернулась к столику с медикаментами.

Генрих заметил, что она хочет еще что-то спросить.

- Господин офицер, - наконец решилась она. – Скажите, действительно ли существует такой план германизации захваченных территорий?

- Вы из-за этого так расстроены?

- Конечно. Ведь это… страшно!

- Не думайте об этом, - нахмурился офицер.- Это самая настоящая утопия.