- Очень знакомая школа,- проговорила она .- Так в свое время играли в Петербурге. А вы где учились, милая?
Линда, покраснев, пробормотала что-то о Лейпциге. За чаем женщины разговорились о музыке. Екатерина Васильевна принесла целую кипу нот, от которых у Линды загорелись глаза, принялась рассказывать о жизни великих композиторов и музыкантов. На прощание она предложила девушке приходить хоть каждый день и играть на рояле, и Линда с радостью согласилась.
===
Так Линда подружилась с графиней Залесской. Музыка оказалась связующей нитью между этими двумя женщинами, молодой и старой. Музыка была темой, на которую обе могли говорить бесконечно. Екатерина Васильевна была знакома с многими известными пианистами, скрипачами. С особой теплотой вспоминала она Сергея Рахманинова, который в десятом году слушал ее в Петербурге и остался доволен ученицей профессора Глазунова.
А Линда с жадностью внимала всем этим рассказам и воспоминаниям. Тактичность позволяла ей приходить в этот дом не чаще, чем через день, но каким удовольствием стали для нее эти вечера. Линда играла, вспоминая знакомые с детства произведения, подолгу копалась в нотах, разучивала новые романсы, прелюдии, сонаты. В графине девушка нашла превосходного учителя, великолепного знатока музыки, наконец, добрую образованную женщину. Холодная гордая надменность старой дворянки постепенно уступала место простым и дружеским отношениям.
Сам граф редко участвовал в подобных разговорах и музицированиях, он или выходил прогуляться или читал в соседней комнате. Но к вечернему чаю Владимир Львович всегда выходил и с Линдой был, хотя и суховат, но учтив и приветлив. А Екатерина Васильевна все больше привязывалась к своей молодой приятельнице. Найдя в ней терпеливую и внимательную слушательницу, графиня часто рассказывала ей о России, о Петрограде, о Москве, их театрах, дворцах, соборах. Рассказывала по-русски, потому что Линда говорила, что все понимает. Девушка слушала такие рассказы с замиранием сердца. Сколько же грустной любви к Родине хранила в себе эта русская дворянка!
Однажды в разговор вмешался граф.
- Большой театр, Эрмитаж! О, Боже, теперь этим наслаждается чернь, холопы, нищие…
- Владимир! – мягко упрекнула его жена.- Ведь это русские люди, наш народ.
- Не забывай, что этот русский народ изгнал нас из своей страны, изгнал, понимаешь? Мы там лишние, лишние. А сколько великих людей покинуло Россию!
- А сколько осталось! Господи, да ведь я все понимаю. Я помню то ужасное время, когда умер наш Николенька, и мы остались одни… но… вы знаете, Линда, время идет к закату. Ничего бы мне не хотелось, кроме как умереть на родной сторонке. На Волковом кладбище вся родня…
Линда с грустью смотрела на добрую женщину. Как ей хотелось рассказать этим людям о новой жизни старой России, о том, как оборванные голодные рабочие люди подняли страну из послевоенной разрухи, о пятилетках, о гигантском невиданном строительстве городов, заводов, электростанций…
- Но ведь давно позади трудные годы,- осторожно сказала она.- Сейчас СССР – могучая индустриальная держава, опасная даже Гитлеру, который хочет стереть ее с лица земли.
- Ну уж это ему не удастся! – воскликнул граф.- Впрочем, вы, барышня, немка, и вам, должно быть, неприятны мои слова.
- Я против любой войны и насилия, а Россия, я уверена, вообще непобедима.
- Вот именно! Непобедима! И никому никогда не удавалось покорить ее. Вы знаете, голубушка, скольких чужеземцев били русские люди?
- Татар,- с улыбкой отвечала Линда,- шведов, французов…
- Совершенно верно. Но и немцев, заметьте, и не один раз. Ваш фюрер забыл Бисмарка.
Линда не стала спорить. В который уже раз она пожалела этих людей, всем сердцем любящих Россию и не понявших того гигантского переворота в семнадцатом. Да, было страшное, непонятное и голодное время, но ее дед, профессор Соболев, именно в девятнадцатом закончил свой труд по истории Великого Новгорода. Дед… Наверное, и ему не все было ясно и понятно, но разве покинул бы он свою страну, он, который всю жизнь посвятил изучению России, ее великой истории!
Если бы можно было рассказать о нем…
24.
Апрель принес в Стокгольм южные теплые ветры, сошел снег, ярко светило весеннее северное солнце. Люди радовались пробуждающейся от сна природе, радовалась и Линда, но как-то иначе, чем всегда. Раньше весна приносила ей беззаботную радость юности, возможность снять надоевшее за зиму пальто, надеть туфельки, покрасоваться в новом платье. Теперь же ее сжигала любовь, мучило ожидание, неведомым казалось будущее.
Она была одинока, с Аннет виделась раз в неделю, подруга брала на дом переводы и много работала. Прекратились прежние отношения с Зибертами, и единственно близкими ей людьми оказались Залесские. Вечера, которые Линда проводила в небольшой квартире на четвертом этаже, были для девушки всем – и радостью, и отрадой в одинокой жизни.
Генрих по-прежнему занимал все ее думы, но к мучительному ожиданию теперь присоединилась тайная тревога: как они встретятся? Как сложатся их отношения? Ведь тогда, год назад, в доме Рутенбергов все было по-иному: неистовая сумасшедшая любовь, тайные встречи, несколько ночей, проведенных вместе – и все. Она, Линда, сейчас уже не загадочная пленница, а обычная женщина, одна среди многих. Будет ли он любить ее, как прежде? Даже при мысли об этом бешено стучало сердце. «Неужели это я? – думалось ей.- Я, которая холодно и спокойно кокетничала с моряками? Однажды мы поссорились с Сергеем, и он сказал, что я не умею любить. А теперь я жду мужчину, чтобы безрассудно броситься в его объятия, терзаюсь злой ревностью и мучаюсь, не зная, что ждет меня впереди…»
Она не могла ни объяснить, ни оценить, что же именно произошло почти год назад в Дюссельдорфе. Те три или четыре ночи с Генрихом слились в один щемяще-сладкий сон. Объятия, прикосновения губ, тихий шепот – все это осталось в памяти, как самое прекрасное в жизни. И мужчину, который заставил ее, девчонку, испытать такое счастье, она обещала ждать. И как желала она повторить то забытье хоть раз, чтобы снова трепетать каждой своей клеточкой на слова любви…
Дни тянулись за днями. Линда жила в постоянной тревоге. Каждое утро она просыпалась с мыслью, что сегодня приедет Генрих. Ожидание стало невыносимой мукой. Она с трудом заставляла себя читать, заниматься шведским, бесцельно бродя по квартире и прислушиваясь к каждым звукам на лестнице. Однажды она услышала за окном скрип тормозов остановившейся машины. Заколотилось сердце, она рванула дверь балкона. У подъезда стояло такси, и водитель, приоткрыв дверцу, спрашивал, как проехать к парку, потом уехал, оставив в весеннем воздухе легкий запах бензина.
Линда проводила его взглядом, усмехнулась и осторожно закрыла балкон. Квартира сияла чистотой, блестели вымытые окна, паркет отражал пальму у стены… Так можно было сойти с ума!
Вспоминалось прощание с Генрихом, ночью, у раскрытого окна библиотеки. Она, Линда, дрожавшая от страха, растерянная, в мальчишеском костюме… и руки Генриха на ее плечах…
- Помни, ты свободна,- сказал тогда он.- Ты можешь уехать домой, но прошу об одном, дождись меня, и мы вместе решим, что делать.
- Я буду ждать тебя, - шептала она.- Буду ждать.
И глухой бой часов рядом, в столовой… последнее объятие и прощальный поцелуй, когда нет сил оторваться друг от друга…
===
В конце апреля Линда поехала к Аннет Кагельман. Маленькой Монике шел третий месяц. Она улыбалась Линде, гулькала, щурила голубые глазки, потом заснула. Женщины устроились на тесной кухне возле пишущей машинки.
- У тебя что-то случилось? – спросила Аннет, внимательно глядя на подругу.- Ты какая-то встревоженная.
Линда хотела промолчать, но вдруг взяла и рассказала о Зиберте.
- Вот оно что! – протянула Аннет.- Ну и семейка. Ты им явно приглянулась.
- Да. Похоже, они хотят отвлечь сыночка от неугодной подружки. Зачем им какая-то певичка с кучей родственников?
- А я думала, что тебе нравится Артур.
- Ну как может нравиться такой мужчина?
- А кто тогда? Вокруг столько молодых людей, а ты одна, затворница…
- Время не пришло,- засмеялась Линда.- Проверь-ка лучше мои работы.
- Да тебя уже не надо проверять,- сказала Аннет, раскрывая тетрадь.- Сама справляешься. Кстати, у тебя отличные способности к языкам.
Час спустя, когда Линда выходила из подъезда Менсвалей, она заметила знакомую фигуру молодого человека, которого в последнее время часто видела на прогулках. Он, казалось, знал, когда Линда выходит гулять, и терпеливо поджидал ее где-нибудь неподалеку от дома. Он не был назойливым, но все же Линду раздражало это непрошеное сопровождение.
Сейчас девушка неторопливо пошла по бульвару и, повернув голову, заметила, что юноша идет за ней в нескольких шагах. Она нахмурилась и вдруг, резко повернувшись, пошла ему навстречу.
- Сударь, почему вы меня все время преследуете? – строго спросила она.
Молодой человек, не ожидая такого вопроса, страшно смутился, у него порозовели щеки, он неловко поклонился.
- Простите,- пробормотал он.- Но… госпожа Эрлих, дело в том, что мы знакомы…
- Вот как?
- Вы не помните меня? В театре… меня представлял вам господин Ортель.
И Линда вспомнила, этот голубоглазый юноша, с которым она даже танцевала, был, кажется художником.
- Да, да, я припоминаю. Вы господин…
- Лундхольм.
- Очень приятно, господин Лундхольм. Но зачем вы ходите за мной?
Молодой человек опять смутился.
- Вы знаете, я художник… И хочу написать ваш портрет.
- Вот как? Почему же именно мой?
Линда открыто рассматривала юношу, стоявшего перед ней. Он в мягкой шляпе и светлом плаще, руки белые, с тонкими пальцами. Господи, совсем мальчик, едва ли ему больше двадцати.
- Почему же именно мой? – насмешливо повторила она.
- Я не могу вам этого объяснить. Мне понравился ваш образ, ваше лицо…
- Понятно. Но вот что, господин Лундхольм, не смейте ходить за мной, это неприлично. В конце концов, вы ставите меня в неловкое положение.
- Я понимаю, да… Но позвольте мне хоть иногда видеть вас,- с мольбой попросил юноша.
- Этого я обещать вам не могу. Прощайте, сударь, я спешу,- сказала Линда и, не оборачиваясь, пошла по бульвару. Она оглянулась лишь у своего дома. Улица была пуста.
25.
И опять шли дни за днями, однообразно и томительно. Каждое утро Линда вставала с тревожным чувством, тщательно причесывалась, приводила себя в порядок. Часа два позанимавшись шведским, она выходила в столовую, залитую весенним солнцем. Свежий майский ветерок врывался в комнату, шевелил тонкую кисею занавесок. Линда некоторое время смотрела в яркое чистое небо, синеющее над крышами, закрывала балкон и шла в кухню, где в это время хозяйничала Тереза. Но Тереза, убравшись, вскоре уходила, и Линда оставалась одна. Она надевала плащ, легкую шляпу, брала сумочку, подкрашивала губы и шла гулять.
Весной Линда стала часто ходить к морю, в порт. Она бродила по набережной залива, смотрела, как разгружают пароходы, слушала надрывный крик чаек, кружащих над водой, и вспоминала то сентябрьское утро прошлого года, когда впервые ступила на шведскую землю. Тогда ее переполняло чувство долгожданной свободы; радость любви меркла по сравнению с ней. Свобода, молодость, ожидание скорой встречи! Она не знала тогда, что ей придется пройти через долгие месяцы одиночества и разлуки…
О чем только не приходилось думать, вглядываясь в морскую даль – о войне, о своей изломанной жизни, о любви, которая стала страданием, крестом. А там, на востоке, за туманной Балтийской дымкой был Ленинград…
Иногда она видела, как приходили пассажирские пароходы из Норвегии, Бельгии, Германии. С замиранием сердца она следила за людьми, спускающимися по трапу, ища среди них одного-единственного, которого ждала. А потом шла домой, думая только об одном, что дома ее ждет Генрих. Но надежды ее рушились, едва она входила в подъезд и ей, как всегда, кивала консъержка или г-жа Расмуссен.
Так было каждый день, и Линда начала привыкать к этому. Она проходила в пустую квартиру, снимала шляпу и плащ, бросала сумочку на столик, заставляла себя пообедать, потом садилась в кресло с книгой. Но долго ей не читалось. Она вдруг вспоминала, что в пять часов должен прийти пароход из Гамбурга, и что Генрих может прибыть на нем. Она кидалась к зеркалу, осматривала себя, оставаясь недовольной. Почему-то непременно хотелось, чтобы Генрих увидел ее в белой блузке или в новом легком платье из крепдешина, которое она, не удержавшись, купила неделю назад. Она перебирала наряды, поправляла прическу и весь вечер мучилась ожиданием, вздрагивая от каждых шагов на лестнице.
Так проходили долгие вечера, а впереди была не менее долгая томительная ночь. Линда раздевалась, оглядывала в зеркале свое стройное тело, изгиб тонкой талии, красивые ноги, высокие крепкие груди, словно налитые жаждой жизни и любви. И измученная, одинокая, она в изнеможении падала на постель…
===
Раза два ей звонил Зиберт. Он ничем не напоминал ей о последнем разговоре, был весел, шутил, рассказывал семейные новости, и Линда постепенно решила не придавать особого значения его нелепому предложению. Ну отказала. В конце концов, это не повод прерывать отношения.
Лундхольма она больше ни разу не видела и была рада этому, ей неприятно было его непрошеное сопровождение на прогулках. Она иногда с улыбкой думала, что напрасно так резко говорила с ним. А числа десятого мая неожиданно позвонил Ортель и попросил увидеться. Линда согласилась. Они встретились в центре, у городской библиотеки и неторопливо пошли по бульвару. Был теплый солнечный день, зеленела трава на газонах, деревья и кусты покрылись свежей листвой.
Линда казалась задумчивой, не замечая, что встречные мужчины провожают ее долгими взглядами. Она в сером костюме с голубой блузкой, волосы подняты в высокую прическу.
- Вы чем-то встревожены? – спросил Ортель.- Нет? Вы помните, госпожа Эрлих, моего молодого друга, с которым я вас знакомил в театре? Художника Лундхольма?