Линда кивнула с едва заметной улыбкой.

- Он будет счастлив, если бы вы согласились посмотреть его мастерскую. Вместе со мной, конечно,- добавил журналист.- К сожалению, он не решился сам сделать это предложение и попросил меня.

- Не знаю, право,- пожала плечами Линда.

- Смею вас уверить, вы не пожалеете. Феликс – хороший художник, у него есть прекрасные работы.

- Хорошо, - согласилась Линда.- А когда это удобно?

- Хоть сейчас, если вы не возражаете. Моя машина на площади.

Через несколько минут они остановились на одной из тихих улиц. Поднимаясь на третий этаж старого дома, Ортель рассказывал девушке о Лундхольме.

- Он сын моего погибшего друга. Талантливый юноша. Вы знаете, фройлейн, он немного влюблен в вас и мечтает о вашем портрете. Только отнеситесь к этому серьезно.

Лундхольм не ожидал гостей. Он смущенно пожал руки Ортеля и Линды, пробормотав что-то насчет беспорядка. Девушка, видя его растерянность, приветливо сказала:

- Ради Бога, простите нас, господин Лундхольм, что мы помешали вам работать.

- Ну что вы, я страшно рад…

- Мы ненадолго. Господин Ортель пригласил меня заглянуть в вашу мастерскую.

- Да, Феликс, дружище, покажи фройлейн свои работы.

Юноша стал водить гостей по тесной студии. Всюду стояли мольберты, рамки, свернутые в трубку холсты, на полках лежало множество красок, кистей, альбомов. Линда с удовольствием осмотрела несколько работ художника. Это были пейзажи, натюрморты, три мужских портрета. Пейзажи были превосходны. Один из них особенно понравился девушке. Это был сумеречный зимний лес.

- Вам нравится? – спросил Феликс.

- Очень. Где это?

- Сурселе. Там живет моя мать.

Он в рабочей темной куртке, запачканной красками, ясные голубые глаза смотрели на Линду с нескрываемой радостью. Он вытирал руки тряпкой и теперь не знал, куда деть ее. Наконец, он пригласил гостей присесть. В тесной мастерской все-таки был уголок, отделенный ширмой, где стоял столик и несколько стульев. С потолка свисала старинная лампа. В углу на тумбочке грелась электроплитка.

Феликс снял рабочую куртку т остался в светлой рубашке. Линда невольно задержала на нем взгляд. Как он был молод! Было в нем что-то нежное, трогательное, беззащитное. Юноша заметил этот ее взгляд, на щеках вспыхнул румянец. Чтобы скрыть смущение, он отвернулся к тумбочке и поставил на плитку кофейник.

- Как дела с музеем, Феликс? – спросил Ортель.- Ты получил заказ?

- Да,- ответил Лундхольм, не оборачиваясь.- И уже приступил к работе.

- Я рад за тебя. Уверен, что справишься.

Ортель еще о чем-то спрашивал, а Линда тем временем раскрыла лежащий на столе альбом. Здесь были небольшие акварели, карандашные и пастельные наброски. Линда опять поразилась мастерству этого юноши. Да, он безусловно, талантлив. Она не спеша перелистывала страницы и в конце альбома вдруг увидела себя. Да, это она, Линда Эрлих, ее лицо почти во весь лист, полуопущенные глаза, плечи, закутанные белоснежным горностаем… такой она была тогда, на премьере.

- Где вы учились, господин Лундхольм? – спросила она, закрывая альбом.

- Я год назад вернулся из Норвегии. Четыре года я работал там в мастерской Эдварда Мунка.

- Мунка? И как вы относитесь к его творчеству?

- Вы знакомы с его работами? Да, он своеобразный живописец, но меня научил многому.

- Например, трудоспособности,- сказал Ортель.

За кофе продолжали говорить о живописи, искусстве. Феликс рассказывал о работе в Драматическом театре, где он оформил два спектакля. Он увлекся, присутствие Линды уже меньше смущало его. А она с удовольствием слушала, задавала вопросы. Этот мальчик, несмотря на молодость, был интересен ей.

Наконец, гости стали прощаться. Лундхольм подал Линде сумочку и заметил, что она опять внимательно всматривается в зимний пейзаж на стене.

- Вам действительно нравится? – спросил он.

- Да, очень.

- Тогда… прошу вас…- он быстро снял картину со стены и подал Линде.- Прошу вас, примите. В знак глубокого уважения.

Линда растерялась, замотала головой, обернулась к Ортелю.

- Примите, не обижайте его,- шепнул журналист.

Девушка поблагодарила и взяла подарок. Холст был небольших размеров, в длину сантиметров семьдесят, в недорогой, но изящной рамке.

- Я сейчас заверну,- сказал Феликс.

Он принес тонкую бумагу, но прежде чем обернуть, перевернул картину и жирным грифелем размашисто написал: «Ф. Лундхольм. Стокгольм. 11мая 1943 года».

В машине Ортель спросил, как Линде понравился Феликс.

- Не жалеете, что поехали со мной?

- Не жалею,- улыбнулась девушка.

- Большой талант. Он многого добьется,- сказал журналист.

«Не сватает ли он его мне?»- подумала вдруг Линда, а вслух спросила:

- Сколько ему лет?

- Двадцать два,- и словно отвечая на мысли Линды, Ортель сказал:- Конечно, он еще мальчик. А вы замечали, фройлейн, многие талантливые люди до старости имеют душу ребенка. И в этом их несчастье.

- Почему же несчастье?

- Ко многому они относятся более чем серьезно. Например, любовь для них нечто возвышенное, неземное.

Ортель остановил свой «рено» у дома Линды. Прощаясь, он сказал:

- Фройлейн Эрлих, недели через две в Национальной галерее открывается выставка молодых художников Швеции. Если я вас приглашу, вы пойдете? Обещаю, будет интересно. Феликс тоже выставляет три свои работы.

- А он сам опять не решился меня пригласить? – улыбнулась Линда.

Ортель тоже усмехнулся в густые усы.

- Он будет рад. Ну, согласны? Я постараюсь достать приглашение на сам вернисаж.

- Согласна. Вы мне позвоните?

И Линда с картиной в руке пошла к своему подъезду.

Дома она распаковала полотно, поставила на столик с телефоном, прислонив к стене, и отошла на несколько шагов, всматриваясь в сумеречный северный лес, изображенный на холсте . Чем привлек ее этот, в общем-то, обычный пейзаж? Тем, что напомнил ей гатчинские сосны и тот первый поцелуй над синей зимней речкой?

Опять сжала сердце непонятная тоска, жалость к самой себе. И не было сил оторвать взгляд от картины, стоявшей на столике.

«Может быть, я напрасно жду? – подумала она с грустью.- Я, наивная неопытная дурочка, поверила мужским обещаниям… Зачем я ему? Забыл… Откупился деньгами и забыл.»

И в первый раз простые и страшные слова сорвались с ее губ:

- Он не приедет…

26.

А вечером неожиданно зашла графиня Залеская. Они не виделись два дня, Линда обрадовалась и стала готовить чай.

- Екатерина Васильевна,- крикнула она из кухни.- Посмотрите на мое приобретение. Как вам нравится этот пейзаж?

- Очень даже неплохо,- отозвалась графиня.- Где вы купили?

- Это подарок одного молодого художника. Я повешу эту картину в столовой.

Линда вышла с подносом, на котором стояли чашки, пузатый фарфоровый чайник, потом подала печенье и мармелад.

- Как хорошо, что вы пришли,- сказала она, разливая чай.- Мне было тоскливо сегодня.

- А я нашла для вас новые ноты,- ласково проговорила Екатерина Васильевна.- Бетховен, Вторая соната. Она именно для вас, Линда.

- Почему же?

- Она подходит к вашему характеру, настроению. Я заметила, что вам близки именно такие произведения, в которых грусть, печаль, тревога. Впрочем, может быть, я ошибаюсь, не слушайте меня.

Женщины выпили по чашечке чаю. Графиня стала рассказывать о своей приятельнице, у которой пропал сиамский кот. Линда слушала гостью, оглядывая ее пышную старомодную прическу, серьги с крупными бриллиантами, черное платье с белыми кружевами на груди.

«Аристократка до мозга костей»,- подумала Линда, глядя, как изящно графиня держит чашку полной красивой рукой. Вот такой же была ее бабушка, спокойная, выдержанная. Линда знала, что она была в свое время выпускницей Смольного института благородных девиц. И хотя бабушка старалась жить, как все, навсегда в ней сохранились литературная правильная речь, любовь к искусству, достоинство и уважение к людям. И этому она учила всех в семье…

- Что с вами, дитя мое? – вдруг услышала Линда и, подняв глаза, встретилась с тревожным взглядом графини.

- Что-нибудь случилось? Вы сегодня необычно печальны. Вы простите меня, но я невольно наблюдаю за вами. Вот вы молоды, красивы, обеспечены… а у вас всегда грустные глаза, даже когда вы улыбаетесь. Мне иногда кажется, что вы пережили что-то страшное, может быть чью-то смерть…

Линда опустила голову. Горько стало в горле. Она изо всех сил сдерживала подступавшие слезы. Казалось, эти добрые слова растопили всю ее неприступность и сдержанность. Хотелось прижаться к этой русской женщине с умными ясными глазами, рассказать о своей исковерканной судьбе, о том, как она хочет в Ленинград, о своей любви, и как она устала от безумного ожидания…

- Может быть, дело в том, что вам одиноко здесь,- продолжала графиня.- Поверьте мне, я знаю, что это такое. Долгие годы я провела вдали от Родины, в Финляндии, потом здесь. До сих пор не могу привыкнуть. Чужая речь, чужая жизнь… Как жаль прошедших здесь лет! Что с вами, деточка? Вы плачете?

Линда шагнула к Залеской, опустилась на ковер и ткнулась мокрым от слез лицом ей в колени.

- Екатерина Васильевна, милая… если б вы только знали, как мне плохо! На душе будто камень лежит. Не могу я вам ничего рассказать…

- И не надо,- сказала графиня, ласково гладя девушку по голове, плечам.- Поплачьте. Слезы душу облегчают. Поплачьте. Все пройдет, милая, все пройдет. Сколько бед в жизни бывает… Я вот сына в пятнадцатом году потеряла, думала, умру. А нет, живу вот, живу…

Она долго что-то говорила, обняв девушку за плечи. Линда тихо всхлипывала, чувствуя, как спадает нервное напряжение. Негромкий, мягкий голос Залесской успокаивал, ободрял.

- А может, дело в несчастной любви? – уже улыбалась Екатерина Васильевна.- Но, поверьте мне, в двадцать лет не стоит из-за этого расстраиваться. Такая красавица, как вы, должна только смеяться. Да, да! А плачут пусть мужчины. Ну, поднимите голову. Вот и слезы высохли. Бабьи слезы, что вода, так говорят у нас в России.

Линда улыбнулась.

Вдвоем они давно уже говорили по-русски. Линда сначала коверкала язык, стараясь изъясняться с акцентом, но иногда забывалась и переходила на чистейший русский. Пугалась этого, но старушка словно ничего не замечала, и Линда успокаивалась.

- Прочли Куприна? – спросила графиня.- Как вам понравилась «Олеся»?

- «Олеся»? Да… Знаете, понравилось все. Сколько в его героях душевной чистоты, мечтательности, человеколюбия. Но в то же время поражает полнейшее безволие и слабость.

- Вы, наверное, правы,- согласилась Залеская.- И все же Куприн мой любимый писатель. Его «Гранатовый браслет» - чудо! Любовь до самоуничтожения, готовность погибнуть во имя любимой женщины – на это действительно способен далеко не каждый мужчина. Счастлива та женщина, которую любят такой любовью.

- А если одной любви мало для счастья? – тихо спросила Линда.

- Мало? А о чем же еще может мечтать женщина?

- О многом. Например, о своем месте в обществе, о деле, в котором может быть полезна.

- Ну что вы, милая! Кто-то сказал, что женщина – лишь цветок в петлице мужчины. Где ей быть полезной обществу? Разве что воспитывать прекрасных детей… Впрочем, может быть, придет такое время, когда все изменится, и женщина займет достойное место среди мужчин.

На прощание графиня поцеловала Линду и велела ей завтра зайти посмотреть ноты.

- А этот пейзаж вы спрячьте подальше,- сказала она уже в дверях.- Я заметила, что вы все время поглядываете на этот сумрак, а он, знаете ли, даже меня наводит на тягостные мысли.

«Он не приедет…»