Несколько дней спустя, в середине февраля, к ней неожиданно пришла сама г-жа Зиберт. Это было днем. Линда очень удивилась, увидев, кого впустила в квартиру Тереза, но овладела собой и приветливо встретила гостью. Г-жа Зиберт сняла в прихожей роскошное манто и величественно вплыла в гостиную.

- Ах, душечка, как у вас мило, очень даже мило! Вы не удивляйтесь, что я без приглашения, запросто. Какие между нами могут быть церемонии…

Она длинно принялась рассказывать, что была у приятельницы, это совсем недалеко, на улице Турсбю, потом вспомнила, что здесь, у госпожи Расмуссен, живет молодая фройлейн, и решила навестить ее по одному важному делу…

- Как это любезно с вашей стороны,- улыбнулась Линда и пригласила гостью сесть. Но та непременно хотела осмотреть всю квартиру и прошлась по комнатам. Особенно ей понравилась спальня с красными занавесями и такими же красными светильниками.

Наконец, она уселась в кресло. Линда согрела кофе, подала корзиночку с печеньем. Г-жа Зиберт без умолку говорила, пока не вспомнила о цели своего визита.

- Вы знаете, милочка, двадцатого февраля у меня праздник, день рождения. Ах, не спрашивайте, сколько! Много,увы, много, к сожалению. Ах, эти годы…

- Вы прекрасно выглядите,- поспешила сказать Линда.

- Да? Благодарю. Так вот… о чем я говорила? Да… у нас соберутся друзья нашей семьи. Вы непременно должны быть, непременно.

- Благодарю вас, фрау Зиберт. Но боюсь, что я не смогу быть у вас. Я неловко себя чувствую в большой компании.

- Ну что вы, милая Линда! Вы скромны, я знаю это, но вы – украшение любого общества. Я обещаю, что вам понравится. Мы будем ждать. Артур заедет за вами.

Наверное, Линда сделала какое-то движение, потому что г-жа Зиберт пытливо спросила:

- Кстати, у вас ничего не произошло с Артуром? После банкета у Шеберга я не узнаю своего сына, он очень печален. Будьте к нему снисходительны, он такой эмоциональный мальчик, хотя и шалопай. Впрочем, все мужчины таковы.

Она поднялась, собираясь уходить.

- Ждем вас, милочка, вы же знаете, как рады мы вас видеть. Ну, вы придете, да?

- Да,- сказала Линда.

Проводив гостью, она испытала какое-то нехорошее чувство недовольства собой. « Напрасно я согласилась,- думала она, убирая чашки со столика.- Не люблю этих людей. Опять будут выспренно рассуждать о силе и мощи германского духа. А какая уж тут сила и мощь…»

Встреча с Артуром мало трогала ее. « Остынет»,- насмешливо подумала она, начиная привыкать к вниманию, которое оказывали ей мужчины. Линда решила держаться так, словно ничего не произошло, но прекратить любые встречи..

« Скоро март,- улыбнулась она про себя.- Весна. Дождаться бы…»

===

Дня через четыре Линда поехала к Менсвалям. Аннет была уже дома, стройная, похудевшая, глаза ее светились радостью, она тихо подвела подругу к маленькой детской кроватке, где сладко спало крохотное существо. Линда смотрела на личико ребенка с новым и непонятным тревожным чувством. Почему-то подумалось, как это прекрасно – выносить и произвести на свет такого вот малыша…

Аннет стояла рядом, довольная и счастливая. Подруги улыбнулись, чуть прижались друг к другу. В руках у Линды был пакет, она положила его на одеяльце в ногах ребенка.

- Это ей,- шепотом сказала она.- Как ее зовут?

- Моника,- ответила Аннет.- Так хотел Леон.

- Спокойная девочка,- проговорила г-жа Менсваль.- Все время спит. Пойдемте, я какао сварила.

Женщины сидели в теплой гостиной и негромко разговаривали. Аннет все время рассказывала о своей малышке, как первый раз увидела ее, как кормила. Бабушка вспоминала проказы своих дочерей и внуков, время от времени прислушиваясь. Наконец, в соседней комнате раздалось какое-то кряхтенье. Аннет перепеленала проснувшуюся дочку, села на кушетку, расстегнула кофточку и стала кормить ребенка. Бабушка поправила детскую постель и вышла в гостиную, плотно прикрыв за собой двери.

- Бедная девочка,- вздохнула она.- И не знает, что никогда не увидит отца.

- Да вы что, фру Менсваль! – испугалась Линда.- Откуда вы…

- Сообщение пришло, когда Аннет в клинике лежала. Погиб Леон,- заплакала женщина и достала откуда-то из недр комода письмо.- В начале января. Вот пишут: « Во имя Великой Германии и Рейха…»

- Как же это? – прошептала Линда.- И Анни не знает?

- Пусть спокойно дочку кормит,- твердо сказала г-жа Менсваль, вытирая слезы и пряча письмо.- Мой грех… Господи, прости меня…

Линда сидела, совершенно потрясенная. Хозяйка тем временем унесла чашки в кухню и, как ни в чем ни бывало, села в кресло с шитьем. Линда поразилась ее спокойствию, глаза женщины были сухи и непроницаемы. Девушка подсела к ней.

- Фру Менсваль,- шепотом спросила она.- Это точные сведения? Ведь сколько пленных. Может быть, он жив.

- Пишут, что снаряд разнес его санитарный блиндаж,- ответила женщина.- Вдова наша Анни. Так-то.

Г-жа Менсваль еще что-то говорила, но Линда ничего уже не слышала, думая только о том, что сейчас выйдет Аннет, и надо будет спокойно взглянуть в ее глаза, чтобы ни малейшего подозрения о страшной вести не закралось в ее сердце.

Молодая женщина вошла неслышно, и во всем ее облике было столько доброй умиротворенности и ласки, что у Линды сжалось сердце.

- Спит,- радостно сообщила Аннет.

А Линда, чувствуя, что не в силах больше оставаться, вдруг засобиралась домой. Она сумела весело попрощаться и, только выйдя на площадь, без сил присела на скамейку.

« Вот и не исполнил Бог ее просьбы,»- подумала она, вспомнив Аннет в церкви.

Девушка взглянула на часики и пешком направилась к дому. Был шестой час. День уже заметно прибавился, солнце еще и не думало скрываться за домами. Линда шла неторопливо, вдыхая свежий морозный воздух. Уже на своей улице у цветочного магазина она заметила молодого человека в черном пальто, лицо которого показалось ей знакомым. « Где-то я его видела,»- подумала она, тут же забыла о нем и вошла в подъезд.

Ей навстречу спускалась по лестнице пожилая пара с четвертого этажа. Они вежливо раскланялись с девушкой. Линда знала, что они русские эмигранты из Петрограда, принадлежащие к старинному роду графов Залеских. Словоохотливая Тереза рассказала, что они приехали из Финляндии и живут в этом доме почти десять лет.

Линда не представляла сначала, кто эти люди, с которыми она здоровалась на лестнице или возле дома. Но однажды она чуть не упала, услышав русскую речь. С тех пор девушка при случае наблюдала за этой четой. Они казались сухими, неразговорчивыми, жили очень тихо и почти ни с кем не общались. Самому графу Залесскому, вероятно, было за шестьдесят пять, он невысокий, с красивой сединой в волосах и такими же седыми усами. На Линду он почти никогда не смотрел, а проходя мимо, лишь с холодной вежливостью приподнимал шляпу.

Графиня казалась моложе мужа, тоже невысокая, чуть полноватая, она, однако, сохранила в свои годы легкость и грацию движений, ясный взгляд живых глаз. Должно быть, эта женщина в молодости была необычайно красива. Держалась она надменно, носила шляпы с вуалью, в ушах сверкали бриллианты. Вдвоем с мужем они часто гуляли по городу, относились друг к другу ровно и предупредительно. Между собой разговаривали только по-русски, Линда улавливала лишь обрывки фраз, отдельные слова. Ей иногда очень хотелось заговорить с этими людьми, о чем угодно. Лишь бы говорить по-русски, отвечать, спрашивать… но всякий раз, приветливо здороваясь, она натыкалась на такой ледяной взгляд, что невольно старалась поскорей пройти мимо, более всего боясь показаться назойливой.

Она часто размышляла об этих потомках русской аристократии. Как они жили, чем занимались, почему уехали из России? « Испугались революции и удрали, прихватив фамильные бриллианты»,- презрительно думала Линда. Но постепенно девушка стала проникаться к этим людям жалостью. « Да ведь они несчастны! – однажды подумала она.- Двадцать лет жить на чужбине, вдали от родной земли – ведь это же страшно! Кто жил в Ленинграде, тот никогда не сможет забыть этого города, его белые ночи, Неву, мосты, Летний сад… Они же несчастны, эти люди. И эта надменная холодная гордость – все, что осталось у них…»

Линда вошла в квартиру, повернула выключатель и невольно взглянула на себя в зеркало.

«А я? – впервые с ужасом спросила она сама себя.- Сколько еще времени проживу я здесь? Когда я вернусь домой? Ведь я вернусь. А Генрих? Как же Генрих?»

И не было ответа.

20.

У ярко освещенного особняка Зибертов на улице Турленд стояла целая вереница автомобилей. Хозяйка, сверкая алмазным ожерельем на полной шее, сама встречала гостей и принимала поздравления. Линда преподнесла ней хорошо упакованные хризантемы и хрустальную богемскую вазочку. Поблагодарив, г-жа Зиберт ввела девушку в холл и представила многочисленным гостям.

- Это наша молодая соотечественница,- ласково улыбаясь, сказала она.

Линда чуть поклонилась, чувствуя на себе множество взглядов, спокойно осмотрела присутствующих, в основном, почтенных дам и мужчин, заметила Ортеля, улыбнулась ему. Артур подвел ее к Петерсонам, это были единственные люди, кого Линда знала здесь. Девушка сегодня была в вишневом бархатном платье с обнаженными руками. На небольшом декольте кулон Генриха с голубым сапфиром, на руке кольцо. Туалет завершал небрежно наброшенный на плечи белоснежный горностай.

К Линде подошла Сюзанна, восхитилась пушистой горжеткой. Сама она, как всегда, выглядела эффектно, в ярком, апельсинового цвета платье с длинным черным боа. Такие же черные перья украшали золотистую прическу. Она была весела и подсмеивалась над Ортелем, забавлявшим в уголке гостиной почтенных дам. От Сюзанны не отходил какой-то лысоватый мужчина, вероятно, очередной поклонник. Рудольф Хольмгрен плавал где-то в Северном море.

Скоро хозяева пригласили всех к столу. Линду усадили рядом с Артуром. Она встретила его довольно дружелюбно, решив в присутствии гостей держаться с ним по0прежнему. Когда он заехал за ней, то осмелился поцеловать ей руку и шепнул:

- Не сердитесь на меня.

Сейчас он сидел рядом, ухаживал, подавал то или иное блюдо, тихонько называл имена гостей. Мать, сидевшая во главе стола, поглядывала на них с заметным удовлетворением. « Вот зачем она приходила,»- вдруг поняла Линда.

За ужином велись неторопливые светские разговоры, и только Сюзанна, выпив вина, без умолку тараторила, забавляя сидевших напротив старичков. Ортель сидел в окружении дам и что-то рассказывал. Линда поглядывала на него с интересом: этот рыжеусый великан вызывал у нее симпатию.

После ужина все разошлись по просторному холлу, заиграла музыка, кое-кто стал танцевать. К Линде подошла Хильда Петерсон, ласково тронула за руку.

- Мы давно не виделись,- заговорила она.- Мы с мужем хотим пригласить вас , дорогая Линда, на маленький семейный праздник, день бракосочетания. Это будет через две недели. Пожалуйста, не отказывайтесь…

Линду невольно трогала мягкая певучая речь этой женщины, и сама она, голубоглазая блондинка с приветливой улыбкой, сразу располагала к себе. Линда чувствовала, что отказать ей невозможно.

- Благодарю вас, Хильда. Я, право, такая домоседка..

- Я знаю. Но у нас вам понравится. У мужа довольно интересная коллекция гравюр. Эрвин,- подозвала она супруга.- Эрвин, проси фройлейн Эрлих быть у нас.

Петерсон присоединился к просьбе жены и добавил, что сам заедет за Линдой на машине. В это время за пальмами у рояля послышались возгласы, аплодисменты. Сюзанна села за рояль, эффектно откинула назад боа подняла крышку и стала разминать пальцы. Линда подошла ближе, с тайной завистью глядя на молодую женщину. Как ей хотелось вот так же сесть и уронить руки на клавиши. Бывая у Зибертов, она всегда посматривала на роскошный концертный «Стэнвей». Точно такой же, только черный, старинный, был у них дома. Сколько же она не играла, два года? Да, почти два года. Наверное, и пальцы стали непослушными, потеряли гибкость.

Однажды, еще осенью, она слышала, как Сюзанна исполняла Брамса. Сама Линда играла этот фортепианный концерт более мягко и лирично, как учила ее бабушка, окончившая в свое время Петербургскую консерваторию.

А сейчас Линда услышала Шопена, оценила высокую технику исполнения, но опять подумала, как не хватает Сюзане нежной романтичности шопеновской музыки. Чтобы постичь всю тонкую грусть чудных ноктюрнов, надо испытать ее хоть раз самой и чтобы, играя, какое-то неуловимое, давно забытое воспоминание тревожило сердце. Именно так говорила Линде бабушка…

Сюзанну долго благодарили, аплодировали. К ней подошла старая дама с трясущейся головой, о чем-то долго говорила. Наконец, Сюзанне удалось освободиться от назойливой старухи, она подошла к Петерсонам и Линде, присела на диванчик и взяла у проходившего лакея бокал вина.

- Ненавижу старость! – заявила она, отпивая глоток.- Не близость смерти, нет, а начинающийся распад личности. Мелочность, консерватизм. С человеком становится бессмысленно разговаривать.

- Ты жестока, Сюзанна,- сказала Хильда.

- Ничуть, дорогая. К старости все заметнее и недостатки внешности и недостатки ума. Ах, молодость проходит удивительно быстро, и надо ей пользоваться по-настоящему.

- Что-то изрек, что молодость это не что иное как средство обеспечить себе старость,- заметил Петерсон.

- Глупости! Подумай, Эрвин, молодость – это все: мечта, красота, силы, любовь! Вот когда человек чувствует себя неспособным любить, значит, прошла молодость.

- Да, старость всегда печальна,- проговорила Линда.- Но уметь быть старым – это искусство, и владеют им лишь немногие.

- И очень немногие, к сожалению,- согласилась Сюзанна и вдруг заметила подходившего к ним Ортеля.- Боже мой, Эдди! И как это вы решились покинуть своих старушек, этих божьих одуванчиков!

- Ах, милая Сюзанна! Тяготы старости – те же тяготы жизни, но лишь усиленные,- сказал Ортель.- Старость – это тиран, который под страхом смерти запрещает нам все наслаждения юности. Эти милые дамы лишены радостей и надежд, не судите их. Впрочем, Уильям Бок сказал в свое время, что настоящая жизнь начинается в пятьдесят лет. В эти лета человек овладевает тем, к чему стремился, приобретает то, что можно отдавать другим, познает то, чему можно учить и расчищает то, на чем можно строить.