Вошла хозяйка и пригласила всех к столу. Подали чай, пирожные, лимонад. Рудольф интересно рассказывал о последнем плавании. Потом Линда засобиралась домой, поблагодарив хозяев дома за приятный вечер.

- Артур проводит вас,- сказала г-жа Зиберт.- Надеемся, вы придете к нам на встречу Нового года.

- Благодарю,- Линда наклонила голову,- но я боюсь надоесть вам частыми визитами. К тому же, я приглашена к своей приятельнице. Мы вместе ехали из Штеттина. Бедняжка, у нее муж под Сталинградом…

- Боже мой! – воскликнула хозяйка.- Убит?

- Давно нет писем.

- Все в руках божьих,- вздохнула г-жа Зиберт, привлекла к себе Линду и коснулась губами ее лба.- Спокойной ночи, милая. Мы всегда рады вас видеть.

Был второй час ночи, когда Артур остановил свой «Крайслер» у дома Линды. Прощаясь, он взял руки девушки в свои и поднес к губам. Впервые она почувствовала его волнение в этих невинных поцелуях и недоуменно взглянула на него.

- Что с вами, Артур?

Он отпустил ее руки.

- Не сердитесь, Линда. Я ведь говорил, что вы пленили меня.

- Спокойной ночи,- насмешливо сказала она и скрылась в подъезде.

16.

Предпраздничные дни пролетели незаметно. Стояла хорошая ясная погода с мягким морозцем. Девушка много гуляла, по пути заходя в магазины, ей хотелось выбрать Аннет и ее родным новогодние подарки. Наконец, после двухдневных поисков она купила детям игрушки, несколько нарядных елочных украшений, Аннет – красивую нефритовую брошь, г-же Менсваль – шарф, хозяину дома – трубку черного дерева с инкрустацией, Марии с мужем – оригинальные сувениры. Она несла эти покупки домой и радовалась, как девочка, что доставит маленькое удовольствие этим приятным ей людям.

Когда Линда вошла в свой подъезд, из раскрытой двери привратницкой ее окликнула г-жа Расмуссен.

- Фрекен Эрлих! Зайдите на минуточку. Вам письмо из Германии.

- Письмо? Мне?

Женщины обменялись любезностями, поздравили друг друга с Рождеством и наступающим Новым годом, и Линда медленно, стараясь не спешить, поднялась на второй этаж. На конверте она заметила берлинский штемпель. Кто пишет? Пауль? Генрих? Руки ее дрожали, когда она отпирала дверь в квартиру. Не раздеваясь, она прямо в прихожей опустилась на стул возле зеркала и разорвала конверт.

Письмо было от Пауля, но едва Линда развернула его, оттуда выпал небольшой листок, написанный знакомым красивым почерком.

« Моя любимая. Поздравляю тебя с Новым годом.

Будь счастлива и спокойна. Я все о тебе знаю.

Люблю тебя. Жди, все будет хорошо.

Г.»

Замерло сердце. Замерло и вдруг забилось тревожно и сладко. Несколько раз прочитав эти несколько строчек, она прижала к губам драгоценный листок. Слезы радости застилали глаза.

- « Жди, все будет хорошо»,- повторила она.- Генрих… мой милый, мой хороший… Генрих…

Наконец, успокоившись и сбросив шубку, она взялась за письмо Пауля. Оно было написано дружески, офицер кратко сообщал, что много работает, очень занят, что неделю назад был в Дюссельдорфе и видел Генриха. Генрих здоров, в январе будет в Берлине. В Стокгольм его надо ждать весной, более точного срока назвать нет возможности… В конце Дитрих писал: «…Вы знаете, Линда, какое тяжелое время переживает Германия. Смею заверить вас, что есть люди, которые не пожалеют жизни для того, чтобы она не терпела позорных поражений. Желаю вам счастья в новом 1943 году. С уважением П. Дитрих.»

« Вот еще один фанатик, одержимый «новой Германией»,- подумала Линда, стараясь припомнить один из последних разговоров с Паулем.- Господи, что они там еще задумали? И что он тогда говорил о каком-то Штауффенберге… Обвинял во всех военных бедах фюрера, раздумывал о смещении руководства вермахта… О, боже! А война так и останется войной. Ах, Пауль….»

Линда сняла шапочку, шарф и прошла в комнату. Как хорошо, что Генрих больше не будет воевать. Здоров и едет в Берлин, наверное, по вопросу об отставке. Как-то теперь все будет… Она снова и снова перечитывала четыре скупые строчки, вглядываясь в каждое слово и понимая, как много в них сказано. «…Люблю тебя. Жди, все будет хорошо.»

Опять вспомнился Пауль, их спор о войне, о сущности фашизма. Конечно, трудно переубедить во взглядах человека, которому почти десять лет внушались мысли о немецком мировом господстве, офицера, который испытал власть над людьми, который давно приучил свое сознание к тому, что фашистская партия – «носительница государственной мысли».

Генрих был ровесником Пауля, и хотя они дружили с детских лет, вероятно, разные военные дороги привели их к противоположным мнениям. Генрих… голубая кровь, потомок древней аристократии. Его тонкий, привыкший анализировать, ум разведчика заставил здраво оценить все фронтовые неудачи, понять силу и величие непобедимой России…

Вечером позвонила Аннет. Она поинтересовалась, как подруга провела Рождество, напомнила о встрече Нового года и просила быть не позже десяти. Они немного поболтали, потом Линда накинула на плечи теплую шаль и села с книгой в кресло. Рядом на столике лежало письмо. Она смотрела на него и улыбалась.

===

Утром Линда оделась потеплее и отправилась гулять. У не было хорошее настроение. Медленно падал снег, Линда подставляла рукавичку под снежинки и любовалась их причудливыми узорами. Здесь, на этих тихих улицах, царило обычное спокойствие, словно не приближался Новый год.

Линда вспомнила Ленинград, предпраздничный, оживленный, и вдруг представила себе блокадный город, затемненный и полуразрушенный. Она знала, что теперь положение Ленинграда стабилизировалось, миновала первая голодная зима, вывезено почти все гражданское население, в городе только защитники и рабочие заводов. И все равно, представить родные улицы в кольце блокады под обстрелами и бомбами было невыносимо трудно.

Она вышла на улицу Турнё, где хотела зайти в кондитерскую. Гуляя здесь, она часто проходила мимо небольшого двухэтажного дома, который очень напоминал ей их дачу в Гатчине: такая же веранда, мансарда под финской ломаной крышей… Сейчас Линда вышла из-за угла и даже остановилась от изумления. Дом стоял весь в снегу, одинокий и печальный. Несколько одиноких сосен и елей окружали его, от ограды к ступеням крыльца вела расчищенная от снега дорожка. И эта дорожка, и сосны, и заснеженное крылечко вдруг напомнили Линде предвоенные зимы, когда на дачу неожиданно наезжала молодежь покататься на лыжах, побродить по лесу. Лиля приглашала подружек с медицинского, Алеша привозил своих друзей-моряков В большой нижней комнате топили печку, варили картошку…

Неужели это все было? К даче вплотную подступал сосновый бор. Как Лиля любила этот лес! А тогда, зимой, он казался ей сказочным, таинственную тишину которого нарушали лишь яркие снегири, отряхивавшие снег с веток. Конечно, веселые девчонки своим визгом пугали всех птиц и белок в лесу… А однажды Лилька увела Сергея, тогда еще курсанта, далеко в лес, к речке. Они были без лыж, шли по едва заметной тропинки среди сумеречной чащи и остановились на высоком берегу Оредежи.

- Слу-у-ушай…- еле слышно прошептала она.

Они оба долго смотрели на блестевшую льдом речку, потом Сергей неслышно подошел к девушке совсем близко… И первый их поцелуй в зимнем лесу вдруг ворохнулся в сердце Линды, как тихий отзвук Родины. Да, это была юность, счастливая и чистая, как нетронутый снег. Она ушла навсегда и никогда не вернется, как навсегда ушли Сергей, Алеша и их друзья-моряки с погибшего линкора.

Линда еще раз окинула взглядом заснеженный дом и медленно пошла дальше. На душе было грустно, и даже дома она долго не могла настроиться на предстоящий праздник.

Однако, надо было собираться к Менсвалям. Девушка стала укладывать в просторную сумку то, что намеревалась взять с собой: апельсины, ветчину, эмментальский сыр, бутылку сладкого венгерского вина, пакет с игрушками и подарками. Сверху она положила коробку с пирожными. Получилось довольно много. « Ничего, возьму такси» - подумала Линда и пошла в спальню переодеваться.

Она присела на низенький пуфик у зеркала, подкрутила щипцами волосы, подняла их на висках и убрала назад. Эта прическа была модной и очень шла Линде. Надев серое платье с кружевами, она чуть подкрасила губы и ресницы и оглядела себя в зеркало.

« Все будет хорошо,» - сказала она сама себе.

17.

Встреча Нового года понравилась Линде. Когда она добралась до площади Сельгельсторг, было уже десять. Ее весело встретили, познакомили с мужем Марии, Дэвидом Ольсеном. В гостиной был накрыт праздничный стол, а хозяйки заканчивали последние приготовления. Потом прибежал Карл со своими двоюродными братом и сестрой, и детвора с шумом утащила тетю Линду смотреть елку « из Нюгландского леса». Девушка принесла пакет с подарками и предложила украсить елку еще несколькими игрушками. Дети в восторге готовы были не отходить от тети Линды, но хозяева позвали к столу. Детишек угощали рядом, в детской, где стояла елка, а потом и вовсе уложили спать.

За столом было шумно и весело. Много ели, пили вино и шведский горячий грог, который дали попробовать Линде, провозглашали тосты, вспоминали смешные семейные истории. Хозяйка, по-новому причесанная, помолодевшая, с удовольствием взирала на собравшуюся за одним столом семью. Аннет была на редкость спокойна и даже, когда подняли бокалы за Леона, поблагодарила всех и выпила глоток шампанского. Все обменялись подарками, и Линда была тронута тем нежным вниманием, которое царило в этой семье. Линде преподнесли два томика шведского поэта и писателя Свантесона и сувенир – очаровательного плюшевого котенка.

На жаркое подали индейку. Потом пели протяжные шведские песни, и Линда старалась тоже подтягивать. Ей было удивительно хорошо. Как непохож был этот тесный дружный дом на просторный особняк Зибертов с его холодной изысканностью. Старик Менсваль, попыхивая новой трубкой, посмеивался в седые усы и мягко подтрунивал над дочерьми и зятем. Говорили по-шведски. Линда уже чувствовала себя свободно в шведской речи и поддерживала разговор. Рядом с ней сидел Дэвид Ольсен, довольно серьезный на вид мужчина. Но он вежливо ухаживал за своей молодой соседкой, подливал ей вина и расспрашивал о Германии. Линда отвечала что-то о Лейпциге, а Мария, вздохнув, сказала:

- В молодости я мечтала побывать в Германии, посмотреть Берлин, Дрезден, Мюнхен. Мне казалось тогда – это великая страна, великая нация.

- А теперь? – невольно спросила Линда.

- А теперь… боюсь.

Воцарилось молчание.

- Да, страшно,- прошептала Аннет.- Доносы, погромы, обыски…

- Радуйся, что ты благополучно унесла ноги,- мрачно произнес Ольсен.

- Да, Дэвид. Женщины там обязаны состоять в Союзе немецких женщин, а молодежь – в гитлерюгенде. Люди опасаются друг друга, боятся, чтобы их не обвинили в расовой неполноценности или в общении с евреем.

- Боже мой! – ахнула мать, и все заговорили, заспорили. Г-н Менсваль спросил, не слышали ли, как в порту на торговом норвежском судне обнаружили двух поляков, бежавших из лагеря.

- Откуда же в лагерях поляки? – простодушно спросила хозяйка.

- Сколько угодно, мать. По всей Германии сотни концлагерей. Поляки, словаки, русские. А кто же работает в каменоломнях, в шахтах?

- У нас в Лейпциге на каждой ферме восточные рабочие,- сказала Линда.- Фермеры покупают их, как скот, а молодых девушек превращают в рабынь, в своих любовниц.

- Какая дикость! – проворчал Ольсен.- И это двадцатый век, Европа.

- Да, Европа… Я сейчас расскажу вам,- заговорила Линда.- Я расскажу… Я видела пленных девочек, русских, полячек и чешек, видела, как с ними обращаются. Одна из них жила в доме, где я часто бывала. Ее звали Зося.

Линда начала рассказывать. Ее слушали с волнением. Потом она не смогла найти нужных шведских слов и перешла на немецкий. Аннет переводила ее речь.

- И это люди, которые считают себя культурной нацией,- покачал головой г-н Менсваль.- А как вы сами, барышня, к этому относитесь?

- Стыдно. Стыдно и страшно.

- «Насилие – это выражение свободы арийского духа»,- буркнул Ольсен.- Так сказал фюрер, и этими цитатами в Германии воспитывается молодежь.

- Сколько зверств! – воскликнула Мария.- Но ведь должна же быть расплата за все. Прости, Анни. Я не про Леона.

- Я понимаю, Мари,- кивнула сестра.- Знаете, я часто думаю, может, он в плен попал.

- И слава Богу! По крайней мере, останется жив,- г-жа Менсваль поднялась и, желая, видно, сменить разговор, ласково сказала: - Кушайте, гости дорогие, уважьте хозяйку. Дэвид, поухаживай за Линдой, положи ей ветчины. Отец, наливай вина. Сейчас пирог принесу.

Стало опять весело. Линда посматривала на всех, сидящих за столом людей и радовалась их дружбе, их мыслям, их взглядам. «Как хорошо здесь» - думала она.

Хозяйка внесла на большом блюде румяный пирог, и гости воздали ему должное. Уже под утро все устали и легли отдыхать. Линде постелили на кушетке в комнате Аннет.

Наутро после завтрака Линда тепло распрощалась с хозяевами, с супругами Ольсен и отправилась домой. Проводить ее вышла Аннет. Подруги решили прогуляться по бульвару. Был слабый морозец, кругом было бело от выпавшего за ночь снега.

- Давай часик погуляем,- предложила Линда, беря Аннет под руку.- Смотри, как хорошо. А воздух! Дыши, домоседка, дыши!

- Я дышу… Линда, тебе понравилась Мария?

- Очень. И Ольсен. Спасибо вам, я чудесно провела праздник. А ты была просто молодец. Скажи, Аннет… что, твой Леон действительно скрывал еврея?

- Да. Он не говорил мне, но я догадывалась. Я и сама боялась, но разве я могла сказать ему « не надо»? Человеку нужна была помощь…

Линда крепко сжала локоть подруги.

Они обогнули Исторический музей и остановились у церкви Сторчюрка. Глядя на изящную готику собора, Аннет сказала:

- Знаешь, с некоторых пор я перестала ходить в церковь. Мне кажется это ненужным, бесполезным. То, что происходит сейчас… это же кара Господня, от которой нет спасения.