Так первого декабря 1941 года Лиля Воронцова попала в дом барона фон Рутенберга.

Это имение было одним из богатейших поместий в Дюссельдорфе. Барон фон Рутенберг принадлежал к старинному дворянскому роду, восходившему еще от рыцарских крестовых походов. В течение многих веков умножались слава и мощь дедов и прадедов. Сам Эдвард фон Рутенберг был владельцем известной трикотажной фирмы, на счету которого в Швейцарском банке лежало много миллионов марок.

Барону было шестьдесят пять лет. Жена его умерла перед самой войной, в тридцать девятом, измученная неверностью мужа, который в связях своих не знал границ и не брезговал даже работницами в собственном доме. Со смертью жены Рутенберг словно стряхнул с себя пару десятков лет. Уже осенью тридцать девятого, будучи по делам в оккупированной Польше, он привез под видом горничной шестнадцатилетнюю пышную девчонку Зосю, почти открыто жил с ней, не стесняясь никого в доме. Через полтора года, когда она надоела барону, он прогнал ее на садовые работы, где в грязном бараке для пленниц с ней с удовольствием баловались конюхи и солдаты охраны.

В сентябре сорок первого года в России погиб старший сын Рутенберга. Вальтер, полковник СС. Горе это повергло всех в траур, сам фюрер почтил соболезнованием семью Рутенбергов. Старый барон тяжело переживал гибель сына, постарел. стал молчалив и суров.

Бригитта, девица двадцати шести лет, со скуки служила в местной нацистской организации. Она была помолвлена, но замуж не спешила. Жених ее воевал где-то на юге Франции и писал довольно редко.Давно жил в доме деда шестнадцатилетний Ганс, сын погибшего Вальтера. Он служил в местном гитлерюгенде и с упоением носил военную форму со свастикой. Мать его жила в Мюнхене.

Средний сын барона, тридцатитрехлетний Генрих, военный разведчик, офицер абвера, гордость отца, находился сейчас в оккупированном Таллине.

3.

Так началась для Лили новая жизнь в доме барона фон Рутенберга. Из слуг здесь жили лишь управляющий имением Дитц, много лет служивший Рутенбергам, и пожилая чета Хофманов – повар Вилли и кухарка Марта. Ворчливая Марта будила Лилю рано утром. Девушка завтракала на кухне, потом помогала кухарке готовить еду. Позже работу ей давал Дитц. Ей была поручена легкая уборка верхних и нижних комнат. Она вытирала пыль, поливала цветы, следила за порядком в буфетах и шифоньерах. Также она должна была подавать завтрак, сервировать обеденный стол, носить по требованию хозяев чай или кофе, стелить постели.

Тяжелой и грязной работы ей не давали, но дел хватало на целый день, и часто к вечеру девушка с ног падала от усталости. Но все же это было пока лучше, чем в грязном лагере или где-нибудь в солдатском публичном доме, куда отправили многих Лилиных подруг.

Свои обязанности Лиля выполняла аккуратно, Дитц и старый барон были довольны ею. Кормили девушку очень хорошо, и как-то сразу она покруглела, посвежела, расцвела. Даже в форменном платье с кружевным воротничком она выглядела красавицей.

Лиля замечала, что к ней тянутся взоры всех мужчин в доме. Ганс, этот наглый мальчишка, при встрече всегда нахально осматривал ее. Он был рослый сильный подросток и привык, что робкие запуганные работницы имения были доступны ему. Красивая горничная явно нравилась Гансу. Один взгляд его пронизывал Лилю насквозь, раздевал, ощупывал каждый кусочек ее тела. Казалось, он ждет своего часа. Девушка питала к Гансу такое же омерзение, как к противному насекомому и старалась держаться от него подальше.

Повар Вилли, толстяк лет пятидесяти, пожирал Лилю узкими заплывшими глазками, отпуская грубые шуточки, когда рядом не было жены. Однако, Марта все замечала, злилась и придиралась к Лиле, без конца жалуясь на нее Дитцу.

Управляющий неплохо относился к девушке. Дитца отличали строгость и сдержанность, он был немногословен, никогда не повышал на слуг голоса. Казалось, он лишь один не обращал на Лилю мужского внимания, и девушка чувствовала к нему какое-то невольное расположение.

Барон же, напротив, был говорлив и любезен. Он еще довольно крепкий мужчина, высокий, седой, с острым взглядом глубоко посаженных глаз. Встречаясь с девушкой в первые дни, он ласково говорил с ней, поправляя пуговку или воротничок на груди, касаясь холодными пальцами кожи. В такие минуты девушка замирала от страха, краснела, порывалась уйти, но барон, поглаживая ее руку, расспрашивал о жизни, о родителях. Лиля отвечала односложно, стараясь поскорее убежать. Когда барон, наконец, отпускал ее, девушка спешила в свою комнату, сгорая от стыда и бессилия перед хозяином.

Бригитта, нервная, довольно вздорная женщина, была ярой нацисткой и даже несколько лет назад участвовала в погроме евреев. Она служила в Дюссельдорфском штабе, любила носить военную форму и страшно кичилась арийской кровью, к тому же, голубой. К слугам – немцам относилась свысока, хотя и доброжелательно, Дитца уважала, а пленных словацких работниц не гнушалась собственноручно бить и таскать за волосы. Особое удовольствие ей доставляло издеваться над полькой Зосей, этим удовлетворяя себя за то время, когда к ней благоволил отец.

К Лиле она чувствовала какую-то особенную ненависть. Что было тому причиной? Молодость? Безупречная внешность? Иногда за баронессой заезжали офицеры из штаба, и, конечно, она замечала их взгляды, следившие за прислуживавшей горничной. Это доводило фройлейн почти до бешенства. Если бы это было в ее власти, Бригитта убила бы девушку не задумываясь. Но именно это бессилие и выводило ее из себя. Поэтому при случае баронесса всегда старалась унизить Лилю, обидеть, оскорбить. Как хотелось ей хоть раз довести пленницу до слез, но это никогда не удавалось.

« Кто она такая, эта русская Диана? – часто думала фройлейн, наблюдая, как ловко Лиля стелет постель или складывает в кольца накрахмаленные салфетки. – Откуда изящные манеры, чувство достоинства7 Где научилась она так гордо держать себя? Она явно хорошо воспитана. А этот блестящий немецкий!..»

Вряд ли Лиля знала, что думает о ней хозяйка. Старалась лишь держаться достойно и ничем не показывала своей обиды. Только ночью, уткнувшись в подушку, тихонько плакала.

Иногда в дом приходили пленные женщины-чешки и Зося. Они выполняли тяжелую и грязную работу, мыли и натирали полы, окна, двери, чистили на кухне котлы и кастрюли. Они с любопытством глядели на красавицу-горничную, говорили по-немецки очень плохо, с ними почти не удавалось пообщаться. Зося ходила какая-то равнодушная ко всему, непричесанная, с потухшими глазами.

Все же однажды, когда Зося натирала паркет в бильярдной, они разговорились. Полячка, захлебываясь слезами и ломая язык с немецкого на польский, рассказала, как шестнадцатилетней девчонкой стала собственностью старого барона, как спал с ней ныне погибший старший сын Рутенберга – Вальтер, как парни из гитлерюгенда – Ганс и его друзья не раз затаскивали ее к нему в комнату и насиловали… Вот уже полгода Зося жила на конюшне и была доступна любому солдату-охраннику. Побои, издевательства, ежедневное унижение… и вот теперь, в довершение всего – четвертый месяц беременна. Что делать? Как жить?

Лиля утешала несчастную девушку, как могла, и в ней поднималась волна ненависти к ее и своим мучителям. Но что она могла сделать, чем помочь? Быть может, и ее самое ждала такая же судьба…

По ночам, глотая обидные слезы, Лиля с тоской вспоминала Ленинград, маму, отца, бабушку, брата. Где они сейчас? Живы ли? Знают ли, что с ней? И как же это вдруг – война?! Вот уже полгода идет она по родной стране. Почему так быстро захватили фашисты нашу территорию, почему наша Красная армия не дала им отпор?

Внимательно прислушиваясь к разговорам, Лиля жадно ловила обрывки сообщений с фронтов, тайком просматривала газеты. Она знала, что немцы под самой Москвой, что родной Ленинград в блокаде. Как же это7 Папа, конечно, воюет, а Алешку и Сергея война застала в море. Живы ли?

Словно страшный сон, прокручивала Лиля в памяти все, что с ней было за последние месяцы. Солдаты, насиловавшие ее на жестких лагерных нарах, их грубые руки, грязные сапоги; перепившиеся офицеры, которые брали ее одну на двоих или троих… - все сливалось в единый кошмар. Это было пыткой.

А новый страх уже леденил сердце. Барон… Не зря же он привез ее сюда, отогрел, откормил…

« Господи, только не это!» - шептала Лиля, дрожа от унизительного предчувствия.

Рутенберг вот уже четыре дня был в отъезде. Но ведь он приедет. Приедет…

4.

Была середина декабря. Стояла ясная погода с легким морозцем. Из окон имения был виден заснеженный парк, обнесенный решетчатой оградой и лес за ним. Снег искрился под низким красноватым солнцем. В доме топились печи и камины, было тепло и уютно.

В один из таких дней приехал Рутенберг. За обедом он был весел, говорлив и несколько раз оглядывал прислуживавшую Лилю.

Часов в одиннадцать, когда Лиля уже укладывалась спать, кней постучал Дитц и сказал, что барон просит чаю с лимоном. Девушка встревожилась, так поздно она еще не ходила к Рутенбергу. Сразу же вспомнился его пристальный взгляд за обедом.

Дрожащими руками резала она лимон. На кухне никого не было, лишь Дитц внимательно и, как показалось девушке, сочувственно, наблюдал за ней.

Ноги подкашивались, когда она с подносом поднималась по лестнице. В доме было тихо, в концах коридора горели ночные лампы.

Лиля постучала, вошла. В спальне хозяина ыыыарил приятный полумрак, шторы были опущены, горели лишь два настенных светильника под красными абажурами. Рутенберг полулежал с журналом на разобранной постели в вечернем длинном халате.

- Поставь чай на столик, Лили, и подойди сюда, - сказал он.

Лиля встала в нескольких шагах от хозяина. Сердце колотилось так, что она готова была упасть.

- Как ты мила сегодня, Лилиан. Посвежела, похорошела. Тебя никто не обижал без меня? Ну, отвечай же!

- Никто, господин барон, - выдавила из себя девушка.

- Осмотрелась? Привыкла?

- Да…

Господи, почему он так смотрит на нее? Что хочет?

Старый Рутенберг поднялся, подошел к ней. Лиля видела, как подрагивают у него крылья носа.

- Я хочу угостить тебя вкусненьким, - предложил он. – У меня есть отличный французский коньяк и шоколад. Ты любишь шоколад? А коньяк?

- Извините, господин барон, я не пью, не умею, - холодея от страха, ответила девушка.

- Ты осмеливаешься перечить мне! – барон нахмурил брови. – Я хочу, чтобы ты выпила со мной. Как ты смеешь отказываться? Ты должна быть благодарна мне за то, что я вытащил тебя из грязного лагеря. Разве тебе плохо здесь? Выпей коньяк. Я знаю, ты умница и все понимаешь.

Дрожащей рукой Лиля взяла протянутый бокал с золотистым напитком и , обжигаясь, сделала два глотка. Рутенберг усадил ее на широкую кровать, сел рядом, взял за руки.

- Ты прелесть, Лили, - тихо, почти шепотом проговорил он. – Я не встречал еще более красивой женщины… Ну не бойся же… Тебе нужно лишь быть послушной и все. Будешь послушной – значит будешь вкусно кушать и жить здесь, в теплом доме. Лили…

Совсем близко девушка увидела его лицо, изрезанное глубокими морщинами, седые редкие волосы.

- Господин барон… что вы, не надо. Прошу вас, умоляю, - Лиля испуганно отталкивала руки, тянувшиеся к ней. – Отпустите меня.

- Отпустить тебя, моя кошечка? Ни за что! Прелесть моя… Ну иди ко мне, иди же смелее. Ну дай мне свои губки…

- Нет, нет, нет! –Лиля изо всех сил вырывалась из цепких рук, обнимавших ее. – Нет, нет! Ни за что!

- Нет? – повысил голос барон. –Нет? Ты, деточка, видно, забыла, где находишься. Ты не в своем Ленинграде, а в плену. Ты моя собственность, и я могу сделать с тобой все, что захочу! Тебе не нравится в доме? Хочешь чистить котлы и мыть лестницы? Да я сейчас же отведу тебя в барак к моим солдатам, и они со скуки с удовольствием позабавятся с тобой, Зося им порядком надоела. А я посмотрю, как ты будешь визжать в их руках.

У Лили задрожали губы. Вот страшная участь пленницы. Осталась где-то в прошлом свободная советская девчонка, дочь командира, на которую никто не смел косо посмотреть. Кто ты теперь, Лиля? Вещь, забава, утеха… Что же делать? И есть ли выход? « Вкусно кушать и жить в теплом доме…» Но если не Рутенберг, то тогда солдаты, которые терзают Зосю. И тогда она, как Зося, будет доступна любому конюху, Гансу и его друзьям…

- Ну, подумала? – услышала она. Голос барона опять стал тихим и вкрадчивым. – Ты умная девочка, и я знаю, будешь послушной. Что решила, кошечка? Нет или да?

- Да, - еле слышно прошептала Лиля.

И когда Рутенберг снова прижал ее к себе, она не отстранилась, лишь горькие слезы подступили к горлу. Он по-хозяйски уверенно расстегнул пуговки платья, нетерпеливыми руками сжал груди девушки. Срывая последнее белье, он опрокинул Лилю на подушки и стал покрывать поцелуями шею, плечи, губы. Закрыв глаза, она уворачивалась от ласк барона, но холодные губы находили ее рот, а худые руки уже не выпускали ее из объятий. Все это было как кошмарный сон. И отдаваясь любовным утехам хозяина, Лиля впервые поняла весь ужас будущей жизни в этом доме...

Часов в семь утра в дверь настойчиво постучали. Рутенберг накинул халат и впустил Дитца. Лиля едва успела юркнуть под одеяло. Но управляющий, казалось, не обратил никакого внимания на горничную в постели своего господина. Он подал барону срочную телеграмму.

Рутенберг распечатал делешу. Лицо его внезапно побелело.

- Дитц! Генрих ранен!

Начальник офицерского госпиталя в Кракове сообщал, что раненый штурмбаннфюрер Генрих фон Рутенберг находился у него в госпитале и вчера в тяжелом состоянии отправлен в Берлин.

Старый Рутенберг пуще смерти боялся потерять последнего сына. Он сказал, что немедленно едет в Берлин, а Дитцу велел вызвать машину и позвонить в Дюссельдорф. Уже через час черный « Мерседес « по утреннему снегу выехал из имения на восток к автостраде на Берлин.

Лиля, измученная, опустошенная, убрала спальню барона, вымылась и ушла к себе. Никто не звал ее. Дитц в кабинете пытался дозвониться на фабрики хозяина, Бригитта уехала в штаб. Девушка без сил упала на кровать и зарыдала.