Лиля спала. Пышные волосы ее разметались по подушке. Простыня сползла с ее плеча, обнажив одну грудь. Генрих смотрел на эту красивую грудь с маленьким выпуклым соском и вдруг нахмурился. Получится ли то, что он задумал?

Словно почувствовав его взгляд, Лиля открыла глаза, заметила Генриха, улыбнулась ему, потом, застыдившись, натянула простыню на плечи.

- Что, уже поздно? – обеспокоенно спросила она.

Генрих подошел, сел на край постели, провел рукой по ее волосам.

- Спи. В доме никого нет.

Она взяла его руку и поднесла к своим губам.

- Что это? – спросила она.- Что это было? Ты знаешь, что это было? Я до сих пор опомниться не могу, Генрих. Если б ты только знал, что я видела и что со мной делали! Но, клянусь тебе, никогда я не испытывала ничего подобного. Твои руки, твои губы, ты весь, весь мне дорог и желанен. Что это, Генрих, что это?

- Я знаю, что это,- улыбнулся офицер.- В тебе проснулась женщина.

- Женщина? – удивилась Лиля.- Так вот что это такое… И это сделал ты? Генрих… А ты? Как ты себя чувствуешь? Как нога?

- Прекрасно! Никогда еще я не чувствовал себя так прекрасно!

Он потянул с ее тела простыню. Лиля вспыхнула, застыдилась своей наготы, но Генрих, не давая ей опомниться, обнял за плечи и коснулся губами груди.

- Ну что ты…- зашептал он.- Ведь все уже случилось. Ты боишься меня?

- Мне неловко, Генрих.

- Глупыш… Любви надо отдаваться безрассудно. Ничего не бойся. Мы вместе…

- Да…

- Лиля, ты чудо… ты прелесть, Лиля…

Она закрыла глаза, замирая от стыда и счастья. Впервые в жизни она узнала, какое наслаждение может дать мужчина. Он медленно целовал ее груди, сначала одну, потом другую, долго и нежно. Губы осторожно касались маленьких сосков. И Лиля чувствовала, что опять летит в пропасть желания и страсти…

В десять Лиля спустилась вниз, чтобы приготовить завтрак. В доме никого не было. Хофманы должны были приехать к обеду. Дитц, видимо, был у садовника, с которым дружил.

Лиля приняла душ, причесалась, повязала фартучек. Поставила на плиту кофейник, сосиски и стала резать холодную телятину.

Ее переполняла безумная, сумасшедшая радость. Все пело, ликовало в ней. « Я женщина, женщина, женщина,» - мысленно повторяла она. Лиля пыталась вспомнить, что же именно случилось этой ночью, и не могла. Это был сон, забытье. Руки Генриха, его губы, его ласки – все было прекрасно. Как терпелив он был, как нежен, какие ласковые слова шептали его губы…

По лестнице медленно спускался Генрих, опираясь на палку, тщательно причесанный и веселый.

- Ты проголодался?

- Я помогу тебе.

- Ну что ты, все уже готово. Иди, иди, я сейчас.

Он все-таки подошел, пахнув чем-то изумительно приятным, обхватил ее плечи, повернул к себе лицом. И она, отвечая на его поцелуй. Вспомнила, как ночью с трудом сдержала крик, рвавшийся из груди, крик радости любви и восторга, который она познала.

Завтракали вдвоем в столовой, широко распахнув двери на балкон, наслаждаясь своей дружбой и близостью. Дождик перестал, сквозь серые облака пробивалось тусклое солнце. Было тепло. Ветерок колыхал прозрачные кружева занавесок, воздух полон запахом влажной земли, роз, жасмина. На столе стояли вчерашние фиалки, красивые кофейные чашки, бутылка мадеры.

- Генрих, а это опасно? То, что вы задумали с Дитрихом? – спросила Лиля.

- Конечно, риск есть. Но все должно быть хорошо. Пауль надежный человек и все сделает, как надо. Он должен написать.

- Почему он согласился помочь нам?

- Он мой друг,- просто ответил Генрих.

- А я сумею добраться до нужного места?

- Должна, Это недалеко.

- А потом? Что потом? – тревожно спрашивала Лиля.- Я смогу вернуться домой, в Ленинград?

- Если бы все было так просто… я лишь переправлю тебя в безопасное место. Пауль снимет тебе квартиру. Устроишься и будешь ждать меня. Осенью у меня кончается отпуск по ранению, я оформлю отставку и приеду. Ты слышишь, Лиля, я приеду к тебе. Я не могу просто так расстаться с тобой. Ты будешь меня ждать?

- Да… Но почему отставка? Ты не будешь больше служить? Дитрих говорил что-то о Берлине.

- Не хочу! Стыдно! Мое ранение дает мне право на отставку. Гитлер погубит Германию. Авантюрист, который мнит себя Наполеоном!

- Ты думаешь, Германия проиграет войну?

- Без сомнения.

- Генрих, но ведь немецкая армия дошла до Волги! – воскликнула девушка.

- Вот там и будет начало нашего краха.

- Но так далеко мы еще не отступали…

- Не приходи в отчаяние. Нам не победить. Что делается в абвере, СД! Шпионаж, доносы, разврат! Эта постоянная вражда между различными ведомствами… Гитлер – маньяк, а не полководец! Увольнение Гудериана, расправа с Ремом – есть в этом здравый смысл?

- Генрих, но ведь должна быть расплата за все! Такой жестокой войны не знала еще история. Неужели не восторжествует справедливость?

- Она восторжествует, но какой ценой? Крахом великой державы! – с горечью в голосе говорил офицер.- Что станет с бедными немцами после такой войны…

После завтрака Лиля осмотрела ногу Генриха, сделала массаж. Затем они спустились в парк. Генрих сорвал девушке ветку жасмина, который буйно цвел, наполняя воздух своим ароматом. Молодые люди побродили по аллеям, потом обогнули дом и вышли к хозяйственным постройкам. У ограды расхаживали солдаты с автоматами, в саду работали пленные женщины. Зося, похудевшая и подурневшая, издали улыбнулась Лиле. К Генриху подошел Дитц, говоря что-то о ночной грозе, о поломанной ветром яблоне.

Лиля, счастливая, об руку с Генрихом ходила по дорожкам парка. Их привыкли видеть вместе и не обращали особого внимания. Лиля чувствовала рядом сильную руку мужчины, готовую защитить, прийти на помощь. После долгих месяцев горького одиночества она, наконец, обрела друга, чья любовь отогрела ее, вернула к жизни. Если бы сейчас ее спросили, счастлива ли она, Лиля, не задумываясь, ответила бы: «Да! Да, да!»

Посыпанные мелким гравием дорожки были уже сухи. За густыми кустами тисса, где их никто не мог видеть, Генрих осторожно привлек к себе Лилю.

- Каким ветром занесло тебя в мой дом? – спросил он тихо.

Девушка приподнялась на цыпочки и прижалась щекой к его щеке.

- Я словно во сне,- призналась она.- Мне, как будто, снится добрый хороший сон.

- Это не сон. Это судьба.

- Ты веришь в судьбу? – снова, как вчера, спросила Лиля.

- Теперь верю. А ты? Что такое наша любовь, как не судьба?

- Да… И все-таки странно… Чтобы встретить тебя, я должна была оказаться далеко от Родины, вынести столько унижения и боли. Ведь это чудовищно: война, плен – и вдруг ты!

- Значит, именно так и должно было случиться, серьезно сказал офицер.

У ворот послышался гудок подъехавшего автомобиля.

- Бригитта! – вздрогнула девушка. На мгновение ей стало страшно, словно одно это имя сразу ввергло ее пучину унизительных будней.- Генрих, Бригитта! Что делать?

- Лиля, держись,- заговорил офицер.- Все должно быть, как прежде. Я знаю, ты сможешь, ведь ты умница. Еще немного, совсем немного. И не бойся, ведь я буду здесь, рядом.

- Да, да… Идем. Я смогу. Теперь я все смогу.

Лиля поднесла к лицу жасмин, в последний раз вдохнула его запах и бросила ветку на дорогу.

28.

Один за другим летели дни: один, другой, третий, счастливые и сумасшедшие. Лиля по-прежнему выполняла свои обязанности горничной, стараясь ничем не выдать себя. Как и раньше, она помогала Марте на кухне, убирала в комнатах, прислуживала Бригитте и Гансу. Все было, как прежде, но… теперь у нее был Генрих, милый друг. Он был здесь рядом, и она любила его. Лиля повеселела, оживилась, хотя старалась этого не показывать. Она сказала Генриху: « Теперь я все смогу», но как трудно было прятать радостный блеск в глазах, когда эта радость так и рвалась наружу!

С Генрихом они виделись лишь за завтраком, обедом и на вечернем массаже. Из боязни возбудить хоть малейшее подозрение Лиля в присутствии баронессы боялась поднять на него глаза. Часто быть вместе не удавалось. Бригитта и Ганс, как нарочно, в эти дождливые дни сидели дома. У фройлейн, к тому же была бессонница, и нередко она вызывала Лилю даже ночью.

Генриху всегда хотелось видеть Лилю. Когда она занималась делами, он ходил за ней по всем комнатам, повинуясь какому-то безотчетному желанию быть с ней рядом. Каждый день открывал ему в Лиле что-то новое: то ли локон, необычно выбившийся за ушком, то ли невиданный ранее жест. Как удивительна была эта молодая женщина, сколько в ней скрывалось ласки, нежности, нужных слов, такта! Генрих уже не вспоминал, что хотел только позабавиться с красивой горничной. Он любил. Страсть родилась в страшных муках. Час за часом Лиля входила в него, сметая из памяти все приключения, которыми так богата была его, Генриха, жизнь. Чувство это не походило ни на одно увлечение. Обычно женщины, каких он добивался, переставали его интересовать. Если он и продолжал с ними связь, то уже по некой обязанности, не ощущая прелести первого обладания.

Лиля была непохожа на тех женщин. Да и сам он казался себе иным. Это была не просто страсть. Лиля будоражила его душу, заставляла думать, оценивать собственную жизнь. Она стала незаметным мерилом его совести, заполнила все вокруг новым смыслом. А как мила она была в своей неопытной любви! Краснела, стыдилась… и все же безоглядно ей покорялась.

Бригитта и Ганс обычно обедали с Генрихом. Фройлейн в присутствии брата больше не задевала горничную, лишь подозрительно оглядывала ее, пытаясь угадать, что у нее с Генрихом. Все эти дни она зорко следила за братом и Лилей, вызывала ее даже ночью, никак не могла что-либо заметить, злилась и мучилась от собственного бессилия.

« Погоди, дерзкая тварь! – думала она.- Приедет барон, я с тобой рассчитаюсь!»

Бригитта мечтала, как шепнет отцу о поведении любовницы. Генрих будет ни при чем, можно рассказать, что Лиля сама вешалась ему на шею. Отец, конечно, выгонит ее, отправит в лагерь или солдатский притон. Там ей и место!

А Лиля любила. Любила впервые, горячо и искренне. Ночевать у Генриха она боялась. Суеверный страх перед побегом не позволял ей перешагнуть через « приличия». Это было бы вызовом. Нет, нет, ничто не должно вызвать подозрение.

Теплыми и тихими июньскими ночами ей долго не спалось. Тоска по Генриху гнала прочь сон. Она знала, что стоит ей накинуть на плечи платье, тихонько подняться по лестнице и толкнуть знакомую дверь… Но нет, нет, нет! Завтра уедет в город Бригитта, и они останутся одни. Завтра. Ничто не должно помешать побегу. Она должна вырваться отсюда. Должна!

Именно в эти дни Лиля почувствовала горечь своего унизительного положения в доме. Одеваясь после душа, она оглядела себя в тусклом зеркале ванной для прислуги. Впервые ее стиранное-перестиранное платье показалось ей убожеством. А старенькое, штопаное много раз белье вызывало у нее особенный стыд перед Генрихом. Конечно, и сквозь платье видна была ее стройная фигура и красивые ноги, но все же Лиля почувствовала обиду. Генрих даже дома бывал очень хорошо одет, у него столько было сорочек, галстуков, запонок, простые домашние куртки сшиты из бархата и стеганого шелка, и пахло от него всегда дорогим одеколоном. У Лили же не было ничего, ни духов, ни помад, ни карандаша, чтобы подвести брови ( впрочем, если быть объективным, ни брови, ни губы ее в этом не нуждались). И все же, так хотелось сбросить с себя эту надоевшую униформу, убрать волосы красивой лентой или заколкой и надеть платье, легкое, воздушное, какое было у нее на школьном выпускном бале, и чтобы Генрих видел ее такой…

Вся ее недолгая жизнь прокручивалась в памяти, словно в кино. Вспоминались фильмы, виденные по нескольку раз, любимые песни, мороженое, тающее в пальцах в жаркие летние дни… Лодочная станция на Островах, зачеты по анатомии, дежурства в Военно-морском госпитале…

« Как меня на все хватало? – с грустью думала Лиля.- Читала, изучала историю и философию, немецкий, занималась музыкой и готовила к вечерам Шопена и Грига. С Сергеем гуляли до полночи… А утром на лекции. Алешка подшучивал над нами. Бабушка ворчала, что я не высыпаюсь. А мне было восемнадцать и казалось, что впереди счастье».

Она вдруг вздрогнула. А что же тогда Генрих? Счастье? Или бесчестье?

Сердце сжалось в неясной тревоге. Прежняя жизнь явилась в памяти немым укором. Этот лощеный немецкий подполковник которому она поверила, был так далек от ее простого и ясного прошлого, что ей впервые стало не по себе. Да, она искренне любила, но эта любовь неожиданно показалась ей изменой. Нет, она скорее умерла бы, чем предала Родину, но странная непонятная тоска все равно грызла сердце.

« Что-то не так,- думала она.- Но что? Я ничего не сделала плохого. Меня увезли на чужбину. Я видела столько, что страшных снов хватит на всю жизнь. И вот человек, умный, хороший. Добрый, хочет помочь мне обрести свободу. Почему я должна отказываться7 Неужели я не имею права на капельку счастья? Ведь я помню и Ленинград, и папу, и мамочку, и бабулю. Ведь я вернусь домой. Вернусь».

Почему-то чаще всех ей вспоминался отец, такой. Каким он был до войны, большой и сильный, умный и все понимающий. Их всегда связывала нежная дружба.

Чувство вины не оставляло Лилю, она ворочалась с боку на бок, пока не заснула. А под утро ее словно кто-то толкнул. Неясное видение заставило девушку вздрогнуть. Тень казненной Маргариты будто прошла рядом, безмолвно обвиняя.

- Господи…- зашептала Лиля в смятении.- Зачем она здесь? Я виновна, как и она? Моя любовь – грех, предательство, измена?

Образ испанской принцессы не дал ей больше уснуть. Разве могла она подумать, что ее собственная жизнь будет так похожа на судьбу несчастной Маргариты?

- Папа, милый, родной мой, ты не осудишь свою неразумную Лильку? Ты не проклянешь меня за мою любовь? Наверное, я виновата, но я люблю Генриха. Он не враг нам. Он добрый, честный. Он хочет спасти меня…