- Думаешь, Германия проиграет? – недоверчиво спросил Пауль.- Ты что? Мы дошли до Волги…

- И увязнем там. Подумай, Пауль, любое другое государство, потеряв такие территории, прекратило бы свое существование. А Советский Союз? Это парадоксально, но война вызвала небывалое развитие этой страны, новый подъем экономики…

- Ты становишься коммунистом,- усмехнулся Пауль.

- Нет, я констатирую факты. Я отнюдь не поклонник Сталина, но меня всегда удивляло, откуда русские находят силы так упорно сопротивляться? Еще в сорок первом советские войска сорвали план прорыва к Киеву. А Брестская крепость с горсткой пограничников!

- Фанатизм! – изрек Дитрих.

- Причем здесь фанатизм? Моральное состояние русской армии выше, чем у немецкой. Там в тылу с нами воюют даже дети и женщины. А Ленинград! Да жители скорее перемрут от голода, но город не отдадут. А у нас? Ты сам рассказывал, что делается в гестапо, СД.

- В сущности, ты прав, Генрих,- покачал головой Пауль.- Это невероятно, но Русским удалось сохранить свой военно-экономический потенциал. А пока он существует, страна непобедима. Пример тому – их новое ракетное оружие. И не надо меня убеждать в ошибках наших стратегов и политиков. Я сам многое вижу и понимаю, несмотря на то, что сижу в Берлине. Но, даст Бог, мы еще сумеем что-либо изменить.

- Я не верю в это!

- Не твоя ли русская коммунисточка проводит с тобой политзанятия? – прищурился Дитрих.

- Напрасно ты так. Этой девушке столько пришлось хлебнуть, что хватило бы на полжизни.

- Кто она такая? Немецкий она знает в совершенстве. Настоящий баварский диалект.

- Ее отец – генерал где-то на Ленинградском фронте, мать из дворянской профессорской семьи.

- А как она сюда попала? Была в лагере?

- Да.

- Понятно,- присвистнул Дитрих.- Красивая… Она нравится тебе?

Генрих сорвал свисающий листок вьюнка и стал крутить его в пальцах.

- Помоги мне, Пауль. Я хочу переправить ее за границу.

- Куда?

- В спокойное место, Швейцарию, Швецию. Это очень трудно?

- Попробуем. А ты не боишься неприятностей за связь со славянкой?

- Пусть она будет арийкой,- улыбнулся Генрих.- Ты сам сказал, что у нее баварский диалект.

- Все-таки, она нравится тебе?

- Это сильнее. Наверное, я люблю ее. Люблю и ревную. Это чудовищно, Пауль, но отец… купил ее себе. Он… принудил ее к близости.

- Дикость какая-то! – проворчал Пауль.

- Я должен помочь ей, иначе не прощу себе этого никогда. Девчонка столько сделала для меня…

- Ну хорошо,- подумав, сказал Пауль.- Но это возможно лишь дней через… восемь-десять, не раньше. Тебя это устроит?

Генрих развел руками.

- Согласен. Кроме тебя мне некому помочь, я оторван от штаба.

- А она? Как она к тебе относится?

- Не знаю…- просто ответил Генрих.- Вот ты сказал: красивая. Она не просто красивая, мы понимали друг друга. Я и не догадывался об отце… И вдруг, как ножом в сердце! Больно, стыдно… Как она может относиться? Ненавидит всех нас…

- И тебя? Не уверен.

Генрих сдвинул брови и нахмурился.

- А я уверен.

Лиля накрыла стол к обеду на двоих, расправила в низкой вазочке несколько свежих фиалок, поставила бутылку вина, затем вышла на балкон и поискала взглядом офицеров. Увидев Генриха, она порадовалась, что он с каждым днем ходил все увереннее, хотя и не мог еще долго быть на ногах.

« Вот через неделю приедет барон, и, скорей всего, я больше не увижу тебя никогда,- сказала она мысленно, глядя на этого, до боли близкого человека.- Куда Рутенберг отправит меня? В какой бордель? Вот и конец всему…»

Да, это был конец, и сегодня ночью Лиля поняла это окончательно. Барон грубо и больно схватил ее за волосы и ткнул лицом на постель. Такого не было никогда…

« Эх ты! –думала она про себя.- Даже покончить с собой не сумела… Вот теперь пропадешь здесь. И никто не узнает, где сгинула Лилька Воронцова. Жаль, что ничего не успела в жизни сделать…»

Когда офицеры поднялись в дом, Лиля встретила их и спросила, когда подавать обед. Генрих с улыбкой подал ей пышную лилию и сказал, что через полчаса.

Она спустилась в кухню, помогла Марте смолоть кофе, взбила мусс, потом отправила наверх закуски и пошла звать к столу. Она тихонько подошла к неприкрытой двери и уже хотела постучать, как вдруг от одной фразы Дитриха бешено заколотилось сердце.

- Ты пойдешь на конфликт с отцом,- услышала она его приглушенный голос.

- Причем здесь я? – отвечал Рутенберг.- Разве мало случается побегов?

- В конце августа меня посылают в Стокгольм. Вот удобный случай захватить Лили с собой. А до этого поживет у меня в Берлине.

- А документы?

- Достану. Генрих, не волнуйся. Вспомни Испанию. Какие дела мы там с тобой обделывали, а?

Лиля стояла, вжавшись в стену, затаив дыхание. Что же это? Ведь это о ней, о ней!

- Давай обдумаем все детали,- говорил тем временем Пауль.- Какова охрана у ворот? Куда лучше всего подъехать на машине?

- Здесь, в трех километрах, за лесом проходит шоссе « Дортмунд – Мюнхен». Я думаю, там ждать безопаснее всего.

- Рискуешь, старина,..

- Я должен спасти ее,- твердо сказал Рутенберг.- Она поставила меня на ноги, и я помогу ей вернуться на Родину, иначе перестану себя уважать.

- И из-за нее ты даже отказываешься от престижного места в Управлении.

- Не знаю. Но жить дальше, как раньше, не могу. Что-то перевернулось во мне. Стыдно и страшно. Отца ненавижу. Боюсь сорваться…

Лиля отказывалась верить своим ушам. Щеки ее пылали от радости. Неужели… Вот счастье-то! Генрих, милый благородный друг! Неужели она вырвется из этого ада? Неужели не поможет ей Бог?

Она тихонько пошла обратно по коридору разогревать суп и жаркое.

26.

Офицеры еще долго сидели, разговаривая. Наконец, Лиля позвала их обедать. Пауль с интересом поглядывал на красавицу-горничную и вдруг предложил:

- Разделите с нами трапезу, милая барышня.

Лиля взглянула на Генриха, словно ожидая его поддержки, и неожиданно для себя согласилась. Мужчины налили ей вина, себе- коньяку. Лиля не могла скрыть хорошего настроения, и Генрих заметил это.

- Я рад, что вы веселы сегодня, Лиля,- сказал он.

Заговорили о политических событиях.

- Скажите, господин Дитрих,- спросила Лиля,- закончились ли переговоры советской делегации с Рузвельтом? Я читала, президент категорически заверил, что второй фронт будет открыт в 1942 году. Что вы на это скажете?

- Рузвельт хитрит, фройлейн,- ответил Пауль.- обещанный объем поставок за полгода не выполнен, а вы говорите – второй фронт.

- А вы знаете,- спросил Генрих, что американские монополии в начале войны продали Германии патент на изготовление синтетического горючего?

- И, конечно, получили хорошую прибыль,- усмехнулся Пауль.

- И все-таки, господин Дитрих,- допытывалась Лиля,- ведь подписано советско-американское соглашение, регулировавшее расчеты по ленд-лизу. Что говорят об этом в Берлине?

- Вы задаете коварные вопросы, фройлейн,- погрозил пальцем Пауль.- Но вам я скажу. Говорят, что Черчилль и Рузвельт без участия советского правительства пересмотрели свои обязательства об открытии второго фронта. Вместо высадки в Европе они решили предпринять в этом году вторжение в Северную Африку.

- Но это будет грубейшим нарушением союзнических обязательств! – воскликнула Лиля.

– Вот и хорошо! Пусть сами разбираются, как хотят. Впрочем, это сплетни, фройлейн. Ваше здоровье!

Посидев несколько минут, Лиля извинилась и оставила друзей одних. Она спустилась вниз. В доме не было ни души. Хофманы, пользуясь отсутствием хозяев, уехали в город к дочери. Лиля не в силах была скрыть свою радость. Она, что-то напевая, прибралась в кухне, включила посудомоечную машину, сварила кофе, приготовила коктейль для десерта. На столе благоухала высокая ветка лилии. Девушка посматривала на нее и улыбалась…

Пауль уехал в семь часов. Генрих и Лиля вышли проводить его. Было пасмурно, низкие тучи висели над лесом. Махнув рукой удалявшемуся автомобилю, Генрих сказал:

- Лиля, вы можете уделить мне несколько минут? Я хочу поговорить с вами об одном важном деле.

Крупные капли дождя упали на землю. Лиля вдруг засмеялась и подала офицеру руку.

- Ой, дождь! Идемте в дом!

Дитц закрыл за ними двери, потом окна на первом этаже и ушел к себе. Лиля и Генрих поднялись по лестнице и прошли по полутемному коридору в комнату офицера. Девушка закрыла окна и взволнованно взглянула на молодого Рутенберга.

- Генрих… я случайно слышала ваш разговор с Дитрихом. Скажите, это правда? Правда, что вы поможете мне бежать?

- Да, Лиля. Именно об этом я и хотел поговорить с вами. Через десять дней вас не будет в этом доме. Пауль переправит вас в Швецию. Если вы не возражаете, конечно.

- Я? Да я давно уползла бы отсюда, если бы знала, куда. Господи, какое счастье! И я смогу вернуться домой?

-Конечно. И все происшедшее будет казаться вам тяжелым сном.

- Да, да! – повторяла Лиля, но вдруг радость в глазах потухла, она испуганно взглянула на Генриха.- А вас… вас я больше не увижу?

- Это зависит от вас, Лиля.

Генрих шагнул и остановился рядом с ней.

- Я должен сказать вам… Наверное, это самые банальные слова на свете. Но я люблю вас. Вы измучили меня. Ни одна женщина не заставляла меня так страдать. Я понимаю, что вы не можете любить меня, но… может быть, я ошибаюсь?

Лиля молчала. Пальцы, сцепленные на груди, дрожали, серые , широко раскрытые глаза робко встретили взгляд мужчины, стоявшего перед ней.

Он по-своему понял ее волнение.

- Вы боитесь меня.

- Нет!

- Я вижу,- тихо сказал он.- Наверное, в ваших глазах я – чудовище, которое пожирает детей.

- Нет! Вы добрый, честный! – вырвалось у Лили. – Я люблю вас, Генрих!

Вот она – минута признания. Что в ней – отрада? Успокоение? Мука? Глаза смотрят в глаза… Женщина, сказавшая ему слова любви – вот она, рядом, стоит только протянуть руки и обнять. Но нет сил…Сразу исчезли все грубые желания. Лиля, испуганная собственным признанием, стояла перед ним, и пальцы ее, теребившие пуговки на груди, дрожали от волнения.

Он осторожно взял ее руки в свои.

- Ты вправду любишь меня, девочка? За что? Посмотри на меня, ведь я на всю жизнь искалечен.

- Я давно полюбила вас,- смущаясь от собственной смелости, заговорила Лиля.- Наверное, когда впервые увидела, бледного, измученного, на костылях. Я боялась, я считала вас врагом…

- Лиля, это судьба.

- Судьба? Вы верите в судьбу?

- Я верю в любовь.

- Генрих, вам не страшно говорить мне о любви? – воскликнула Лиля со слезами на глазах.- Ведь я падшая женщина! Ведь были же и солдаты в лагере, и Шток, и офицеры, я потеряла им счет. Я видела столько гадких рук, что хочется содрать с себя кожу, чтобы отмыться от этой грязи. И только вчера…

- Молчи!

- Только вчера я была в одной постели с вашим отцом. С вашим отцом, Генрих! Разве сможете вы простить это, когда не прощаю себе этого я?

- Молчи, Лиля! Да если бы ты не испытала всего этого ада, ты была бы иная. Да если бы я не ревновал так жестоко, если бы не было той страшной ночи, когда я ходил по коридору у спальни отца… Та ночь, та ужасная ночь… когда ты ушла, а я не сумел удержать тебя… Разве бы я так полюбил тебя?

- Генрих, между нами твой отец.

- Нет! Нас только двое, ты и я1 Неужели ты этого не чувствуешь?

Он положил руки ей на плечи и слегка притянул к себе.

- Прости меня, прости за все,- заговорил он.- Мне стыдно, что моя великая страна породила эту войну, этих выродков, с которыми я служу в одних рядах.

Лиля стояла, запрокинув голову, не в силах отвести взгляда от его ласковых, бархатных глаз, чувствуя себя во власти этого красивого. Уверенного мужчины, шептавшего ей о любви. Она показалась себе несмышленой девчонкой по сравнению с этим взрослым человеком. Неумелым робким движением она обняла его за шею.

А Генрих словно наслаждался ее смятением. Он сжал ее в объятиях, чувствуя трепет юного тела, осторожно поцеловал щеку, потом шею около ушка. Закружилась голова… в нем вспыхнуло желание, он уже крепко прижал ее к себе, ощущая тугие груди под тонким трикотажем. Задыхаясь от волнения, он своими губами нашел ее губы и прильнул к ним долгим поцелуем.

Лиля чувствовала на своей спине сильные властные руки и замирала от их прикосновения. Впервые в жизни ее обожгло непонятное желание, тревожное и сладкое.

- Что с тобой, девочка? Ты вся дрожишь…- услышала она тихий шепот.

- Я боюсь… Я не знаю, что со мной.

- А я знаю. Ничего не бойся, Лиля. Доверься мне,- прошептал Генрих, легко поднял ее на руки и понес, медленно ступая, к постели.

27.

Всю ночь за окном бушевала теплая летняя буря, ветер с дождем бились в стекла, скрипели старые деревья в парке.

Сквозь задернутые портьеры в комнату пробивалось пасмурное утро. Генрих поднялся, набросил халат и выглянул в окно. На улице моросил мелкий дождик. Офицер тихо подошел к камину, достал из ящика несколько брикетов угля, разжег и присел в кресло рядом.

В его постели сейчас спала женщина, ставшая вдруг родной и близкой. « Что это было?» - спросил он сам себя и понял: нет, не только наслаждение долгожданной близостью с женщиной - новое, неизведанное прежде чувство нахлынуло на него.

Всем женщинам, с которыми он вступал когда-либо в связь, он легко говорил о любви, и поэтому вчерашние слова « я люблю вас» вдруг показались ему фальшивыми. То, что он чувствовал к этой юной, по сравнению с ним, девочке, вообще не могло быть выражено в банальных фразах. Он ощущал себя сильным и здоровым, это было радостью возвращения к жизни. Молодая женщина не только подарила ему себя. Сколько нерастраченной любви ощутил он, сколько нежности, робкой стыдливости. Каким сдержанным и терпеливым пришлось ему быть ночью, боясь спугнуть то доверчивое чувство, которое вверила ему эта девочка, не знавшая любви.