- И у нее погиб брат! – воскликнул Генрих.- И живы ли мать и отец? И что ты знаешь о русских? А Германия еще жестоко поплатится за эту войну.
- О чем ты? – испугалась Бригитта.
- Не поймешь!
Офицер шагнул к сестре и, тяжело роняя слова, сказал:
- Посмей только обидеть ее!
Он взял палку и, прихрамывая сильнее обычного, вышел. В своей комнате он устало рухнул в кресло и закрыл глаза. Хотелось напиться до бесчувствия, чтобы не видеть и не помнить.
Мысли рвались и путались, нервы были напряжены. Только теперь он понял, что пережила Лиля, эта милая русская девочка, не знавшая любви, видевшая только чужие грубые руки. Эта ее страшная исповедь! Сколько же зла должно было накопиться в доброй душе, чтобы вот так вырвалось « ненавижу!»
А ведь всего несколько дней назад ему показалось, что он небезразличен ей. Как он ошибся… За что она может любить его? Ведь он служит в одних рядах с теми мерзавцами, которые считали своим правом иметь ее. Ведь он такой же офицер, как Шток, вечно пьяный циник и садист. А отец! Его собственный отец, купивший себе любовницу!
« Я не смогу теперь взглянуть ей в глаза,- подумал Генрих.- Я, немецкий офицер, всегда и во всем считавший себя правым… Неужели рушится все в этом мире, устои, убеждения, воинская честь?»
Словно наяву он увидел перекошенное от злобы лицо Бригитты. «Шлюха! Шлюха! Твое место в борделе!»
И пощечины одна за другой…
Но что же делать? Как помочь несчастной девушке? Генрих курил сигарету за сигаретой, напряженно думая, ища выход. Он понимал, что открыто вступиться за девушку означало погубить ее. Отец в союзе с Бригиттой немедленно отправили бы ее в лагерь или даже в публичный дом.
Он провел бессонную ночь.
==
Лиля пришла утром, как всегда в десять, строгая, спокойная и недоступная. Волосы ее были убраны назад, в высокий узел, и Генриха вдруг вновь поразила ее красота. Черты лица ее были настолько правильны и совершенны, что эта красота казалась неземной.
Она поклонилась, положила на стол утренние газеты и сказала:
- Вас вызывает Берлин. Я соединила с библиотекой.
Генрих поблагодарил и пошел к телефону. Звонил Пауль Дитрих. Он только что вернулся из поездки в Бельгию и обещал на днях навестить друга.
Генрих обрадовался встрече с Паулем. Внезапно он подумал: а что если Лилю переправить за границу? В нейтральную страну, Швецию или Швейцарию. Пауль мог бы ему в этом помочь. Он сумел бы достать нужные документы, спрятать у себя, если потребуется. Капитан, служивший в РСХА, может многое.
Да, пожалуй, именно в этом выход. Чем еще Генрих сможет отплатить девушке за все, что она сделала для него? Пусть даже она не ответила ему взаимностью, - и не ответит! – его долг, долг честного офицера, помочь ей вернуться на Родину.
На следующий день после обеда Лиля проскользнула в комнату Генриха. Барон был в городе, Бригитта отдыхала у себ, офицер с Гансом гуляли по парку.
Ящик бюро, в котором лежал пистолет, оказался запертым. Девушка спустилась вниз, на кухне у Марты висела большая связка ключей. Лиля незаметно сунула ключи за фартучек и поспешила наверх. На всякий случай выглянула в окно: Генрих с племянником сидели возле цветника.
Стараясь не звенеть, она стала пробовать по одному ключи. Она возилась долго, вздрагивая от каждого шороха, несколько раз подходила к двери и выглядывала в коридор. Мысленно Лиля видела перепуганные глаза Бригитты перед смертью. Не будет ей пощады!
Наконец, замок щелкнул, ящик был открыт. Среди документов, денег, писем лежал небольшой блестящий « вальтер». Лиля схватила его и быстро сунула в платье между пуговицами. Холодная сталь обожгла тело. Закрыв бюро, она бесшумно спустилась вниз и спрятала пистолет под постель. Теперь надо было ждать. Она была полна решимости. Все. Это конец. Так пусть же он будет достойным.
Генрих заметил пропажу оружия к вечеру. Он просмотрел все ящики и похолодел. Сразу подумалось о Лиле. Сегодня она поразила его каким-то ужасающим спокойствием. Они почти не разговаривали, и странным казалось, что еще месяц назад они встречали друг друга улыбкой и, не таясь, говорили обо всем.
Генрих взглянул на часы. Отец должен был скоро приехать. Офицер взял палку и поспешил к лестнице. В доме никого не было, поэтому Лиля, скорей всего, сидела у себя. Где находилась ее комната, Генрих не имел представления, так как совсем не знал хозяйственных помещений. Он спустился в кухню по черной лестнице, огляделся и сразу заметил маленькую дверь. Он толкнул ее без стука.
Лиля сидела возле столика, обхватив руками голову. Она вздрогнула, когда увидела его, и резко поднялась. Мгновение они смотрели друг на друга. Офицер вошел и закрыл за собой дверь.
- Лиля, верните мне пистолет,- спокойно сказал он.- Ведь это вы его взяли.
Страх в ее глазах уступил упрямой решимости
- Пистолет! – потребовал Генрих.
Он стоял в дверях, едва не доставая до потолка, высокий, сильный. Строго смотрели его темные глаза. Лиля чувствовала, как немеют у нее ноги… Он без труда мог бы сейчас справиться с ней.
Но едва он сделал шаг, как Лиля изогнулась, быстрым движением достала из-под подушки пистолет и направила его на Генриха.
- Не подходите!
Он остановился.
- Между прочим, он заряжен.
- Я знаю.
- Что вы задумали? Это безумие, Лиля.
- Это мое право. Это все, что у меня осталось. Слышите?
- Со мной тоже сведете счеты?
- Уйдите, прошу вас,- почти без сил прошептала девушка.- Я выстрелю.
- Стреляйте,- сказал Генрих.
Он шагнул к ней, сильный, красивый, мужественный человек. Человек, который несколько дней назад одним легким объятием заставил забыть обо всем на свете… Каждый рубец на его израненном теле был обласкан ее, Лили, пальцами. А сейчас эти пальцы твердо держали пистолет. Она попятилась назад, пока не уперлась спиной в стену. Сейчас она выстрелит. Сейчас…
Он схватил ее за руку. Пальцы словно онемели от напряжения и не сразу выпустили «Вальтер». Обессиленная Лиля припала к стене и закрыла глаза.
- Я не хочу жить…- простонала она.
На белой стене белел ее стройный силуэт. Волосы разметались по плечам, глаза были полны слез. У Генриха перехватило дыхание. Он легко мог бы сейчас взять ее. Бросить на кровать, закрыть рот поцелуем… задушить в объятиях…
- Успокойтесь,- хмуро сказал он.- Жизнь одна и другой не будет
Какие-то мгновения он смотрел на нее, потом повернулся и медленно вышел.
24.
Через день, в среду, в сером шикарном лимузине приехал Пауль Дитрих. Он в элегантном штатском костюме, веселый и оживленный. Лиля только теперь как следует разглядела его. Дитрих чуть ниже ростом Генриха, строен, белокур, голубоглаз. Черты лица тонкие, изящные, на губах насмешливая , даже чуть надменная улыбка. Он почему-то не понравился Лиле, может быть, из-за нагловатого взгляда, которым он окинул ее при встрече.
Дома были все, Бригитта, Ганс, старый Рутенберг, готовящийся к отъезду в Мюнхен. К Бригитте заехали двое офицеров из Дюссельдорфа.Для гостя готовился праздничный обед. Лиля сервировала стол, Бригитта вертелась тут же, ворчала и придиралась к каждому пустяку, хотя грубостей больше не позволяла.
Был шумный веселый обед со старым французским вином
как и положено в доброй немецкой семье. Пауль рассказывал о поездке в Бельгию, о Берлине, о положении на фронте. Лиля, затянутая накрахмаленным фартучком, меняла блюда, напитки и прислушивалась к разговору. Из газет и радио она знала о наступлении фашистов на юге, но сейчас убедилась, что положение, действительно, тяжелое. Ей было не по себе. Никогда еще тревога не западала так глубоко в душу. Отчего? Оттого, что войне не видно конца? Красная Армия отступала… Немцы уверенно шли по стране, захватывая город за городом. Сколько же времени пройдет до победы? Год? Два? Три? Как же жить ей, безвестной советской девушке, затерянной в далекой Германии? Кто знает о ней? Кто представит себе ее муки и страдания, поруганную честь?
Ныло сердце. Как трудно было держать себя в руках, слыша хохот этих мерзких людей, своих хозяев и их гостей.
« Я пропаду здесь,» - подумала она.
После обеда Бригитта с офицерами уехали в город. Генрих с Паулем спустились в парк. Лиля стала убирать в столовой. Широкие двери балкона были открыты настежь, и легкий ветерок доносил запах скошенной травы, щебетали птицы. И так хорош был этот мир, с синим прозрачным небом, запахом сена, как будто и не было в помине войны, смертей, разлуки с дорогими людьми…
Лиля собирала посуду на поднос и думала о Генрихе. Смогла бы она выстрелить в него? Генрих… единственный в доме человек, который понимал ее. Он сказал: жизнь одна, другой не будет. Да, жизнь одна, и кажется, она кончена.
Лиля отчетливо вспомнила прошлую ночь с Рутенбергом. Как всегда, тихо она прошла в его спальню и села на край постели. Барон отложил газету и внимательно посмотрел на нее.
- Что с тобой, кошечка? Раздевайся.
Лиля продолжала сидеть, словно забыв, где находится. Барон взял ее за подбородок и поднял ее опущенную голову.
- Ты мне не нравишься, деточка. Устала? Ну-ка, подбодрись.
Он налил в рюмку коньяку и заставил выпить. Затем запер дверь на ключ и подошел к сидящей девушке. Лиля покорно разделась и закрыла глаза.
- Лили, моя кошечка, ты сегодня невесела,- заговорил Рутенберг, увлекая ее на постель.- Ну-ка, улыбнись и дай мне свои губки.
Он сжал ее плечи и стал целовать.
- Ты должна быть особенно ласковой, ведь послезавтра я уезжаю и целую неделю не увижу тебя. А ты почему-то грустна. Ну что с тобой, киска? Ну скажи: «ты мой котик». Ну! «Ты мой ко-о-отик…»
Лиля вдруг, глядя в лицо склонившемуся над ней барону, сжав зубы, сказала:
- Ненавижу вас. Ненавижу.
Рутенберг даже приподнялся, так поразили его эти слова. Глаза его потемнели от гнева, но он не выпустил Лилю из своих рук.
- Вот как? – почти ласково заговорил он.- Как это мило – вдруг узнать, что моя девочка меня терпеть не может.
Он встряхнул ее за плечи, повернул к себе лицом.
- Ты напрасно ссоришься со мной, дерзкая девчонка,- усмехнулся он. - Я вижу, тебе надоело в доме. Но пока ты еще принадлежишь мне, и все равно будешь делать все, что я прикажу. И ты сейчас скажешь: «Мой котик, Я люблю тебя.»
Лиля молчала, и тогда Рутенберг схватил ее за груди и костлявыми пальцами больно сдавил соски.
- Ну, говори: « Котик, я тебя люблю.» Ну! Скажешь? Скажешь?
Лиля в каком-то исступленном упрямстве мотала головой.
- Нет! Нет! Делайте со мной что хотите, но все равно я вас ненавижу. Ненавижу!
Разозленный барон долго дергал и щипал ее кожу, пока это не возбудило его.
- Ладно, кошечка, а теперь мы поиграем с тобой. Это будет забавно…
Этой ночью Рутенберг впервые подумал о том, что сделает после приезда с непокорной пленницей, Плюнуть на деньги, отправить на конюшню и полюбоваться, как она будет извиваться в руках солдат? Или продать в Дюссельдорф в офицерский дом? За нее вполне дадут восемьсот марок. А на эти деньги он приобретет свеженькую девочку. Шток намекал, что может достать совсем невинных созданий лет четырнадцати. И барон представил у себя в постели этакую крошку, послушную и покорную…
Лиля ничего этого не знала. Она тихонько собирала посуду на поднос. Болели груди. Она понимала, что сегодняшней ночью разозлила хозяина, что дни ее в доме сочтены, и что теперь на карту поставлена ее судьба.
25.
Утром за завтраком старый Рутенберг поймал неосторожный взгляд сына, брошенный на Лилю, и впервые в нем шевельнулось подозрение. Но его уже ждала машина.
« Ладно, приеду – разберусь!» - подумал он, прощаясь со всеми.
Вскоре уехала и Бригитта, Ганса еще вчера вызвали на военные сборы. Дом опустел, как это часто бывало в последнее время.
Генрих и Пауль остались одни. Лиля принесла им в столовую кофе и свежие булочки. Дитрих окинул девушку оценивающим взглядом.
- Моя нянюшка,- ласково представил Лилю Генрих.- Я стольким ей обязан. Ее зовут Лили.
- Очень приятно,- поклонился Дитрих.- Я вас плохо разглядел в прошлый раз. Вы очаровательны, фройлейн.
Лиля не приняла комплимента. Почему-то зло подумала: «Попадись я в твои руки…»
- Я не нужна вам? – сдержанно спросила она.
- Мы погуляем,- сказал Генрих.- Отдыхайте, Лиля.
Офицеры спустились вниз и медленно пошли вдоль клумб к парку. Пахло сеном, жасмином. Генрих слушал друга, но ловил себя на мысли, что все время думает о Лиле. Эти ночи отец был дома, значит она и вчера и позавчера ночевала у него. Думать об этом было невыносимо больно.
Пауль, посмеиваясь, вспоминал последнее приключение в Брюсселе с молодой француженкой. Потом вдруг серьезно спросил:
- Ну что думаешь делать, Генрих?
Рутенберг молча курил. В конце дорожки виднелась красивая беседка, увитая плющом.
- Устал? Пойдем посидим.
В беседке было прохладно. Здесь стояли плетеные кресла и столик. Жужжал над вьюнком шмель.
- Рейхенбах предлагает тебе хороший отдел. И Канарис дал «добро».
- Я не привык к штабной работе,- мрачно ответил Генрих.
- Ерунда! – махнул рукой Дитрих.- Как тебе после такого ранения мотаться по свету? Будем вместе работать. У тебя же светлая голова. Ты – ас, прирожденный разведчик. Ну что тебя смущает? Что-нибудь случилось?
- Случилось страшное,- тихо ответил Генрих, крутя в пальцах зажигалку.- Я потерял веру.
- Веру? Во что?
- В себя. В любовь. В справедливость. В людей.
- Ну, дружище…
- Скажи,- остановил его Рутенберг.- В чем смысл войны, которую мы ведем?
- Ты так спрашиваешь, словно не знаешь, к чему пришла страна в тридцатом году.
- Знаю. Кризис. Значит, с точки зрения военной экономики наша совесть должна быть спокойной.
- Генрих, я знаю, что тебя мучает,- сказал Дитрих.- Голод, карточки, насилие. Но иначе нельзя. Вскоре мы получим богатые восточные земли.
- Ты думаешь, Россия отдаст нам эти земли? – спросил Генрих.- Ровно год мы топчемся там, а войне нет конца. Где Ленинград, Москва? Мы поверили фюреру и бросились на Россию, как на лакомый кусок. Отчего мы не можем с ней справиться? Вся Европа работает на нас. Советский Союз обходится своими силами, ему никто не помогает, даже союзники.