Поймали, вот что она первое ощутила.

Она шулерила, а ее за руку схватили.

От этого сердце ухнуло, и по телефону Ульяна смогла только что-то невнятное проблеять. Поняла Татьяна, что она уже в курсе про Сашу? Догадалась, что уже умчала в Москву?

Татьян-Николавна всегда звучала так, будто все ей известно, у нее и интонации были прокурорские, и взгляд, как у следака. Ульяна у нее всегда была под подозрением, а уж сейчас-то...

Вдох-выдох, вдох-выдох, пошел опять дынный никотин, немного приструнил сердцебиение, дал хоть подумать. Ульяна отмотала у себя в голове разговор с Татьяной на старт, переслушала. Нет, еще не предъявлено ей обвинение, даже в подозреваемые пока не переквалифицировали. Пока что она, вроде, проходила просто как свидетель.

Страх, ладно уж, разжал ей нутро, потрепал ласково, пообещал потом еще вернуться. Теперь другое надавило. Получалось, что Саша с того света вернулся, а матери ничего и сказал. А значит, Ульяна ей приписала лишнюю подлость и лишнее хитроумие. Тогда выходило, что это Ульяна сама же и спаскудничала, дав Татьяне всего полдня форы, и первая отстрелив в Москву стремглав и втихую.

А на самом-то деле, ты ведь и хотела, между прочим, чтобы она не позвонила тебе, сказала одна Ульяна другой; ты и ждала-то не того, чтобы она набрала тебе, а того, чтобы не набирала. Такое хитрое условие ей выдвинула, чтобы она его выполнить не сумела. Поставила ее на счетчик, чтоб каждая секунда проволочки, когда ты уже знала, что Саша жив, зачитывалась ей в долг, а тебе в самозащиту. Как будто это она тебе мешок на голову надела, а не ты в это просто поиграть решила.

А она с тобой, если что, не только поделилась радостью, а еще и готова взять в Москву к Саше, одним поездом ехать. Пусть и с твоей подсказки. Ну, кто тут подлее?

Эту вторую Ульяну первая Ульяна быстренько утрамбовала: знаешь, что? Я тоже, если уж прямо так разбираться, не то чтобы совсем уж ни с чего к ней так. Если уже разбираться, причины-то были, и еще какие. Это она меня послала плод выскребать, да еще и по-сучьи так: сама, мол, сообразишь, что делать, не маленькая. Нет уж; было время, когда Ульяна в Сашину мать верила, было время, когда готова была ее полюбить, когда хотела с ней разговаривать и все ей могла рассказать; было, да прошло. А теперь нечего. Так что давайте-ка не пиздите: и ты, Татьяна Николаевна, и ты, кто там моим голосом со мной же разговаривает и в моем солнечном сплетении тень наводит. Обеих на хуй.

Встала со скамейки — решительно, как на штурм.

И маршем пошла.

Поцокала мимо худого срочника, которого мать по голове-бобрику гладила, мимо оголтелых инвалидов, которые выстроили свои коляски паровозиком и с гоготом ехали по двору, мимо медсестры, которая их снимала на телефон и сипло подбадривала, мимо курящих врачей с дырами вместо глаз, мимо внешне целых мужиков, которых тут все же для чего-то держали, и мимо людей, у которых головы были бинтами скреплены, чтобы не раскололись. Мимо всего этого муравейника Ульяна шагала королевой.

По памяти нашла и корпус, и этаж, и палату.

Только перед палатой вот опять подзадержалась, притаилась у двери. И случайно подслушала разговор.

— Я вот не понимаю, — говорил Саша, — у меня хуй остался или нет. И не посмотреть никак.

— То ли в шутку, то ли нет: звучал растерянно. Или просто, как обычно, сонно?

— Ну что? Посмотреть, что ли, нужно? — отвечал ему кто-то из соседей. — Посмотришь, Леший?

— Да не, не надо, Серый, — прохрипел этот Леший. — Пока мы не проверили, это как кот Шредингера. Он и есть, и его нет одновременно. То есть, на пятьдесят процентов он все-таки есть. А вот когда мы его распакуем, тут уже как бы будет без вариантов. Я бы на пятьдесят процентов соглашался, на твоем месте. Лучше, чем ни хуя.

— Че за кот? — слабо спросил Саша.

— Да забей. Кот и кот, из физики. Кот в коробке. Типа, ни жив, ни мертв.

— Чисто как я. Хуй Шредера.

— Поржали.

— Да ты не ссы, боец! — сказал, видимо, Серый — с голосом, как у детской дудочки. — Если что, мы с товарищами попросим, чтобы тебе чей-нибудь бесхозный пересадили. Вона, глянь в окно! Видишь, из трубы дым валит? Там их знаешь, сколько зазря жгут.

— Саша тихо хекнул. Потом поинтересовался:

— А если чужой хуй... То за измену будет считаться тогда?

— Не о том думаешь! — назидательно продудел Серый. — Тут главная тема в том, чтобы тебе достался больше, чем до этого был. Тогда ты в выигрыше получаешься.

— Да попроси сразу вон невесту свою в реанимацию сходить, пока теплый там, на вкус себе подобрать.

— И цвет. Тебе-то что, главное, чтобы ей нравилось.

— А это не куколдизм ли будет? — заперхал Леший.

Еще посмеялись. И Ульяна за стенкой тоже улыбнулась. Мальчики шутят. Шутит — значит, еще не собирается умирать. А потом постучала в косяк.

— Тук-тук. Невесту вызывали?

— Ой... — Саша даже порозовел слегка. — А мы тут как раз... Ладно, че, пацаны, покурите пока, может?

Его соседи по палате выковыляли в коридор, конфуз схлынул, и снова стал Саша серого цвета. Но Ульяне он очень улыбался.

— Долго ты так сегодня... Я уже все дела переделал, — пошутил он.

— Ну прости... Я у главврача просто была.

— И что говорит? — Саша поморгал. — Жить буду?

— Будешь, конечно. Говорит, что еще одна операция только, и все. На этой неделе будут делать. Или послезавтра, или после-послезавтра.

— Норм. Операцией больше, операцией меньше, — кивнул он ей. — Пускай там тогда доделывают все до конца. А завтра придешь тогда?

— Приду, конечно! Завтра знаешь, что? — Ульяна губы потянула кверху уголками и услышала, как по коже пробежал ток. — На завтра свадьбу назначили.

— Какую свадьбу? — переспросил Саша.

— Нашу с тобой, — ласково и аккуратно, как будто ожог перебинтовывала, напомнила Ульяна. — Вчера решили же?

— А... — неуверенно подтвердил он.

— Ну вот. Так что я завтра к тебе точно приду! И послезавтра, если пустят. И вообще. Мы же будем с тобой муж и жена.

— Ну да, — он задумался. — Слушай... А это мне приснилось вчера, или ты мне реально сказала, что у нас будет маленький?

— Реально, — сказала Ульяна и опять начала сама понимать, что да, реально. — Нам именно поэтому вот расписаться надо, Саш. Чтобы он родился в браке. Малыш. Понимаешь?

Слово «малыш» показалось ей странным, приторным. Как будто это она ему, лежачему Саше, горькое лекарство в сахарном сиропе с ложки в рот заправляла. Доходит до него, почему переслащено? Он нахмурился.

— Да понимаю я все. Не дебил.

Они помолчали — Ульяна все пыталась придумать, куда из этой точки вырулить, а ничего не придумывалось.

— Это хорошо, что мелкий будет, — сам помог ей Саша.

— Правда?

— Ну да. Если че, хоть останется кто-то.

— Саш, ну че ты за бред-то несешь?!

— Не, ну я, в смысле, это... На всякий случай.

Он стал смотреть вниз, на простыню, на свои культи. Ульяне прямо всю душу мазутом перепачкало от его сосредоточенного взгляда на пропавшие ноги. Она все пробовала себя саму убедить, что этот обрубыш человека и есть тот самый Саша, с которым они по набережной гуляли, с которым танцевали в клубе, с которым голыми играли в пьяные догонялки у нее в квартире, на озеро в лес ночью плавать с которым ездили, и про которого она думала, что для нормальной жизни он ей вполне сгодится.

Хотелось его утешить, отвлечь, а вместо этого из Ульяны без спросу пальнуло:

— Саш. А зачем ты вообще туда поехал?

— Он нехотя оторвался от своих пустышек, губы у него задергались.

— В смысле, зачем контракт подписал?

— Ну да. Ты... Если не хочешь, не надо...

— Да норм.

— Он вскинул на нее красные глаза.

— Если че, не из-за бабок.

— Да я разве ж говорила...

— Куда мне столько бабла самому... Мне че...

У нее был свой правильный ответ на этот вопрос, она его держала в себе, сколько могла, не подсказывала Саше, но он думал долго, а ее подмывало все больше, подмывало, потому что та вторая Ульяна, хотя ее и прогнали, никуда не ушла, и затыкаться не собиралась, а канючила все слышнее. И вот первая Ульяна ответила ей — вслух, увесисто, чтобы понадежнее заглушить.

— Тебе-то не надо, я в курсе. Зато матери твоей надо.

Ляпнула и сразу спохватилась: ты зачем ее тут всуе, была амнезия у человека и была, на черта вот... Нельзя, что ли, было язык за зубами подержать?!

Саша насупился.

— Ну... Нет. Ну да, то есть, родакам-то бабки нужны, конечно, они просили, чтобы для них заработать, на хату на новую... Это да... Это есть.

Он это все трудно и медленно как-то шлепал непослушными губами, и останавливался, чтобы самому себя понять, прежде чем сказать. Ульяна хотела уже прервать его и на другое, повеселей, съехать, но он качал головой — не перебивай, не закончил.

— Это конечно круто, столько бабла... Всем хватит. А я... Ну я про другое. Слышь, Ульян... — он покосился на нее. — Ты это... Как вообще... Ну ты считаешь меня за мужика... Что я воевал там...

— Ну конечно! Конечно, считаю!

— Саша скривился.

— Мне такие сны снятся... Пиздец... Я просыпаюсь и думаю... Хоть бы это просто сны были... А вдруг это я вспоминаю... Что было. Что делали. Не понимаю, сон или это в реале все...

Глаза у него стали совсем красные, заблестели. Ульяна осторожно погладила его по виску, по торчащему из-под бинтов клоку волос.

— Ну ты че!

— Я знаешь, зачем подписался?..

— Ульяна не мешала ему.

— Я думал... Я там стану... Ну... Другим. Не как я был. Крутым. Думал, вернусь и, короче... Там никто мне уже никогда не скажет... Чморить никто не сможет, сечешь? Ни менты, никто. Потому что если СВО прошел и вернулся... Уже никто ничего пиздеть про меня не будет. И мне все менты эти будут... Будут передо мной... Ну короче. Что я не просто буду для них своим, а буду их всех еще на хую вертеть. Так вот думал. Глупо, да? Мудак я, Уль? — скрипнул он.

Он улыбнулся во весь рот, два зуба были там выломаны. Потекло у него по щекам. Ульяна заспешила — промокнула.

— Ты че, Сашк... Какой мудак... Ты именно как мужик... Как настоящий.

— Как мудак, — он повел подбородком. — Мудила конченный.

Ульяна только могла его гладить по бинтам, по вихрам, у самой все заложило от обиды за то, что все случилось вот так. Но, видно, перегладила, пережала — он поморщился, айкнул.

— Слуш... Кстати, — шмыгнул носом он. — А ты мамы не помнишь моей номер? Я че-то не могу вспомнить. Надо же ей сказать, что я тут. Она, может, ищет меня?

— Да она знает, что ты живой! — заторопилась Ульяна. — Ей сказали. Она тебе позвонит скоро.

— А как она мне позвонит? Куда?

— Ну вот куда я звоню.

— Лешему на мобилу? А как она номер-то узнает?

Выветривались его укольчики, трезвел Сашка.

— Ну или в отделение. Да она стопудово тебе скоро наберет, Саш.

— Точно наберет? Я поговорить с ней хочу.

— Точно.

— У тебя нету ее номера, что ли?

По загривку Ульяну погладили холодной рукой, подшерсток аж дыбом встал. Побоялась приставать к нему с вопросами, о чем будет с матерью разговор. Мысли слиплись. Крутить Сашкой было муторно и паскудно, но та же вот холодная рука взяла ее, как нашкодившую кошку, за шкирку, и встряхнула: выпутывайся давай!

— У меня телефон просто разрядился, — соврала она.

— А... — растерялся он. — Ну ладно. Ну ты, как зарядишь, попросишь ее набрать?

— Попрошу, конечно.

В дверях нарисовались эти двое его друзей-шутников, безрукий Леший и одноглазый Серый: проверить обстановку.

— Ну что, хозяйка? Обратно можно? Мы уже покурили.

— Подождите еще, пацаны.

Пошли обратно в коридор слоняться. Саша выпростал руку из-под простыни, нашарил Ульянину пальцы, слабо сжал их. У него ладонь была холодная и влажная, он рассчитывал, видно, что от Ульяны ему немного тепла перетечет. Это было не как мужчина женскую руку берет, чтобы вести ее за собой, а как ребенок свою ручонку тянет, чтобы не потеряться.

Ульяна тоже сжала его ладонь своими пальцами — да вот же я, держу тебя, не отпускаю. Я тут. И стало так от самой себя противно, что обманывает несмышленыша, что решила признаться.

— Саш. Я... Короче, ситуация такая. Я тебе скажу ее телефон, матери твоей, окей? Он не разрядился у меня, это я так... Спизднула, сорьки.

— Саша удивился.

— Зачем?

— Блин. Ну как тебе... Ну потому что она же не хочет, чтобы мы поженились с тобой. Тогда не разрешила же, помнишь? В тот раз. И я... А я могу тебя попросить кое о чем? Я тебе номер ее скажу, только ты... Только не пали ей, плиз, что я тут, окей?

Он подался от нее в сторону, отшатнулся, как вчера — чтобы она вся у него в фокус попала. Насупился. А пальцы у него обмякли, как будто сухожилия в них перерезали.

Пока он ее просьбу переваривал, Ульяна запоздало придумала, как это лучше было бы все ему подать. Надо бы было не сразу все ему вываливать, а на паузу поставить этот разговор и отлучиться на УЗИ, все равно же УЗИ делать к завтра, без него никак не распишут. И вот уже со снимком в руках и надо было бы этот разговор начинать, с первой фоткой их малыша. Положить УЗИ на весы, на свою чашу, оно точно серьезно так весить должно. Но уже провафлила, неумеха. И у самой тут же вспотели ладони — и от собственной глупости, и от собственной хитрости. Ладно, придется так.

— Не скажешь?

— А как я?

— Ну так. Давай мы с тобой сначала распишемся завтра, тогда и остальное уже... Ну. А пока пусть секрет. Секретик.

Скулы свело. И моторчик забарахлил в грудине. Секретик, сука. Куда-то уже несет ее, как бобслейный снаряд на скорости в сто километров в час; куда несет, не видно, и из колеи не выскочить.

— А если я ей не скажу, что ты приехала, тогда можно с ней поговорить? — спросил разрешения Саша.

— Ну конечно.

Замаячило опять сбоку что-то — это одноглазый Серый стоял в проходе, глумливо лыбился, изучал Ульяну как-то брезгливо и опасливо, как будто босой ногой в траве чуть на змейку чуть не наступил, вовремя заметил.

— Наберешь ей тогда? Если телефон не сел.

— Ну как... Она тогда поймет же, что я приехала, — Ульяна опять взяла маленького Сашу за руку. — Я просто номер скажу вот этому... Лешему, да? И он уже сам наберет. Мне все равно к врачу надо, на ультразвук... Я пойду, а ты позвонишь как раз. Ладно?

Согласился.

Ульяна достала мобильный и поднялась. Серый мигнул единственным глазом, посторонился. Леший за дверью околачивался, надрачивал какую-то придурошную игру в телефоне.

— Ребят, — попросила их Ульяна. — Я вам номер его мамы дам, пускай позвонит, окей?

— Окей.

— Спасибо вам. И спасибо, что поддерживаете его.

— Да пожалуйста.

Сколько они там в коридоре проторчали, пока Ульяна с Сашей жизнь и смерть обсуждали? Сколько успели подслушать?

Многое, видимо. Поэтому и глядели на нее так.

А когда Ульяна, уже расцеловав Сашу на прощанье, зацокала по коридору на выход, в спину ей шмальнули жестоко:

— Черная невеста, бля.

Она притворилась, что не услышала.

За забором госпиталя была вообще какая-то другая жизнь, от которой Ульяна за эти часы успела отвыкнуть. Там люди так себя вели, будто смерть не работает, будто нигде не идет никакой войны. Ну, торчал неприкаянно один билборд про СВО посреди шоссе, но никто его не замечал. За забором у всех были какие-то свои планы на теплый синий летний вечер, какие-то другие маршруты, какие-то сложные траектории — вокруг огромной военной больницы, не касаясь ее. Странно это все смотрелось. Дико.

Ульяна побрела по одинцовским улицам, прямым, как маршевые плацы, уставленным шеренгами подбеленных деревьев. Могла бы до консультации на маршрутке, но захотелось пройтись: надо было отдышаться.

Всплытие медленно проходило. Сначала шум машин вернулся, потом голоса, потом ветер подул, пошевелил ей волосы. Но только когда ее чуть не сбили на переходе, загудели и обматерили, тогда только с глубины вынырнула.

Опять огляделась — и зацепилась, как после кораблекрушения полуутопшие цепляются за любые обломки — за плакат на балконе дома напротив: «Продается квартира». Сфоткала на телефон себе и балкон, и объявление. Дальше погребла уже, держась за него, чтобы обратно на дно не пойти.

На секунду остановилась, пальчиками раздвинула объявление, приблизила — там циферки: восемь миллионов рублей, тридцать метров, студия. Ох. Восемь мультов! Восемь-то откуда взять, откуда вообще люди такие деньжищи берут? Москву даже лучше и не смотреть, наверное, на предмет покупки, чтобы не расстраиваться, в Москве не хватит примерно ни на что, Москва не для нищебродов. Но в Одинцове вот... Ну а если, допустим, ипотека, чисто теоретически, то с ипотекой получилось бы? Одинцово же почти что Москва, на маршрутке чики-брык, и вот она уже перед тобой, первозданная, или как там говорят... В Москве и администратор массажки, небось, сотку в месяц минимум стрижет, вообще другая экономика. То есть, работать можно было бы в Москве, а жить себе бюджетненько, за МКАДом... Жить за МКАДом, а тусить в Москве, и ко всем московским беспредельным возможностям добираться маршруткой всего за семьдесят пять рублей, всего за полчаса. У Золушки вот какие были бы шансы, если бы она проживала в Вологде или, блядь, в Сыктывкаре каком-нибудь, когда до ближайшего дворца поездом восемь часов, или сколько там? Не наездишься, короче. В общем, с ходу не стоит отметать Одинцово, иногда фантастика становится реальностью, и уж мечтать-то об однушке в московской области точно было в сто раз уютней, чем о двушке во Фрязино.

Так доплыла до гинеколога.

Та консультация, куда ей сходу дали записаться, располагалась в одноэтажной колбасе под черепичной крышей, стены стеклопакетные, по стеклу — перечень услуг краской. Про аборты в списке не было. Постеснялись, что ли, написать?

Зашла, назвалась, зарегистрировалась, села в очередь.

Такой сегодня день: по врачам. Опять за диагнозом, опять за приговором.

Это она, что ли, его увидит сейчас?

Как он вообще на таком сроке выглядит?

Есть там, что смотреть-то?

Готова Ульяна к этой встрече вообще?

Вот покажут ей сейчас ребенка, выдадут справку, что он точно есть, поставят на учет, и тут уж от этой реальности будет не отвертеться. А может, еще не поздно сбежать? Выключить телефон и пропасть, и прикинуться, что этого ничего не было? Вернуться просто в свою старую никчемную жизнь, где зато не надо никаких решений принимать и никого дурить не нужно?

А там некуда возвращаться-то уже, напомнила она себе.

Там все уже закрыто и опечатано.

— Царева, — выглянула из кабинета узистка.

И полетел Ульянин бобслейный снаряд по ледяной колее еще быстрее. Аж в пот бросило.

— Низ приспускаем, топ задираем, ложимся. Срок знаете?

— Ну так.

Намазали ей живот холодным липким гелем, загорелся в полутьме кабинета черно-белый монитор. Узистка была в возрасте и, судя по лицу, не сука, можно сказать, что даже благожелательная. Стала ездить датчиком вверх-вниз, вправо-влево, щекотать Ульяну.

— Одиннадцать недель у вас срок, девушка. Развитие нормальное. Так... сорок семь миллиметров кэ-тэ-эр. Вот головка, вот ручки. Пальчики разделились уже. Давайте покажу.

Она развернула мерцающий монитор, Ульяна не успела даже сообразить, что ей ответить — и вот оно, плавает нечто, пульсирует серыми пикселями, хлюпает, расходится эхом по мягким тканям, устроилось в ней... Как опухоль.

— Да где тут голова-то?

— А вот. Ну вот же.

— Ну, может быть. Если сильно приглядеться...

— Вот эта вот фасолинка?

— Да там у вас не фасолинка уже, там со сливу размером уже человек. Вот такой.

— А это... Мальчик или девочка?

— Ну пока трудно определить. Повторное вам назначим на четырнадцатую неделю, придете, там уже ясно будет.

Четырнадцатая неделя... Как она вообще могла так далеко в будущее заглядывать? Что с миром-то вообще будет на четырнадцатой неделе? Может, все схлопнется уже.

— Ну что вы? Не рады?

— Почему.

— Это у вас запланированная беременность?

— Да... Не очень. Все? Справку сделаете?

Узистка поправила очки, вздохнула. Потом потянулась к кожаной сумке, которая висела у нее на спинке стула.

— Погодите, фокус вам покажу один.

— Пошарила у себя в сумке, достала что-то, пошуршала бумажкой.

— Угощайтесь.

— Это что?

— Шоколадная конфета.

— Ульяна подобралась прямо все, чуть не села.

— Почему?

— Ну съешьте, не бойтесь. Не отравленная.

Как она узнала, что Ульяне сладкого хочется? Это было странно, но Ульяна согласилась, приняла из рук узистки шоколадку, сунула в рот... И в первый раз за день захотелось жить. Растеклось сладкое блаженство. Почему нельзя поверить в то, что в мире просто добрые люди есть, бескорыстные?

— Шпасибо, — прошамкала она, зубы от карамели слиплись.

— О! А вот и фокус, — улыбнулась ей врачиха. — Да вот же, на монитор смотрите, на плод.

Он задергался, забарахтался. Он больше не тупо парил в невесомости, не плыл в космическом пространстве, а сам двигался. Точно жил.

— Это что? Это почему? — испуганно спросила Ульяна.

— Танцует. Конфете радуется.

Ехала обратно в город и изучала снимок: посмотрит, уберет; посидит, снова достанет, опять посмотрит. Если не знать, что на этой черной бумажке искать, но ничего и не увидишь. Так, клякса. А когда знаешь, что это, то развидеть уже не получится.

Сашин сын. Человек-слива.

Эти деньги вот — они же для него будут деньги. Чтобы он мог вырасти на них. Без денег дети расти не могут. А что Ульяна сейчас сама, одна заработает?

Вдруг ей взбрело: а что, если завтра она на церемонию явится в фате? Пускай в самой дешманской, синтетической, но обязательно в белой невестинской фате. Вот по приколу чисто. Чтоб эти ушлепки, однорукий с одноглазым, подавились. Черная невеста, бля. Сами глазеют на нее, и сами же еще пиздеть что-то тут будут.

Стала, пока в маршрутке ехала, искать «Фата невесты Москва с доставкой недорого». На «Али-Экспрессе» можно было за триста пятьдесят рублей самую тупую взять, на «Авито» за двести бэушную, для девичников. На Ленинском проспекте был «Дом невесты» пафосный какой-то: там прайсы начинались от трех штук. А подвенечные платья — вообще от пятидесяти.

За полтинник это совсем какое-то базовое и уже со скидкой семьдесят процентов. Атласное минималистическое. За восемьдесят можно было с кружевными рукавами похожее — красивое, кстати. Ульяне бы такое пошло, в принципе. Интересно, можно заехать примерить? Жалко, денег на карте двадцать девять тысяч осталось, меньше. Так что не хера и душу бередить.

Клик — а там еще... За двести двадцать тысяч длинное пышное платье из французского кружева, форма колоколом, написано почему-то «из арабской коллекции». Еще тридцатку накинешь — и вообще царевна, «Кружевное свадебное с болеро Лилибет», хер знает, что это все значило, но смотрелось потрясно... Модель, куколка такая фарфоровая, стояла на террасе итальянской виллы на берегу озера, смотрела на фотографа томно. Бывают же у кого-то такие свадьбы, подумала Ульяна. Там, наверное, и жених соответствующий, на какой-нибудь «Феррари». Но такое на Ульянке с ее плечищами не очень бы, наверное, сидело — только гостей итальянских зря смешить. Вот было попроще еще — сто семьдесят пять тысяч, «Кружевное корсетное свадебное платье рыбка Анжелина», кстати уже с фатой до пола. Но кто за Ульяной будет эту фату нести? Тут или паж нужен, или подружка невесты хотя бы, ну или мама. А Ульянины подружки все в Вологде остались, сама давай, выгребай. Маме надо, кстати, набрать, доложиться. Ой, ну если уже за сто семьдесят брать, то вот еще шикарнее есть — «Кружевное корсетное свадебное платье Русалка Анжелина люкс», бабки те же, а элегантность икс-два.

Мечтай-мечтай, дура.

Потом заметила ссылку в углу, что можно, оказывается, в аренду брать, и стала уже всерьез рассуждать: а что, реально, выложить десятку, зато вплыть туда как лебедь, пускай все охуеют. Это же свадьба ее, настоящая, первая в жизни, между прочим. Что она, не достойна, что ли, такого? И фотки еще будут зачетные, внукам показывать.

А потом стала прикидывать — дорого десятка. На десятку можно даже и в Москве еще неделю прожить, если ужаться... Вау, а это что за триста шестьдесят пять тыщ за роскошество за такое? «Пышное свадебное платье из шелковой тафты с глиттером Дианита». Это для свадьбы с принцем Гарри с каким-нибудь? Да уж, если для внуков фотографироваться, то только в таком, нечего размениваться.

Очнулась на конечной уже.

Пока шла к метро, списалась с какой-то теткой с «Авито», договорилась за сто пятьдесят подъехать забрать ту бэушную фату для девичников. Ну, б.у. и б.у., кто узнает-то. Чисто по приколу же все равно, Саше чтобы поржать.

* * *

День был нудный и тянулся трудно, как медицинский жгут; Максим перекладывал с места на места бумажки на столе, смотрел тупо и отчаянно в столбцы «Экселя», но ацетальдегид, сука, мешал. Подмывало пойти взять пива и покончить уже с необязательными страданиями, но человек опохмеляющийся стоял в Максимой табели о рангах куда ниже человека, с достоинством переносящим тяготы похмелья. Он в этой табели располагался где-то ближе к советского пошиба дворовым алкоголикам, ниже которых находились уже одни только бомжи. Поэтому Максим терпел. Надо было еще за руль потом к тому же: сегодня договаривались с Мариной, что он ее с работы заберет. Ужина нужно было дождаться.

Терпел и вздрагивал каждый раз, когда хлопала входная дверь магазина. Затаивался и прислушивался: кто пришел? По интонациям, по вибрациям пытался определить, что за посетитель.

Ждал возмездия за свою давешнюю дерзость, за свою борзость. Сейчас, в отравлении, особенно тревожно ему было — потому что он слишком хорошо был знаком с паскудной природой этих народных мстителей, для которых весь энергообмен между людьми сводился к унижению одних другими, и униженный должен был непременно за свое унижение расквитаться, иначе оно на нем оставалось пожизненно клеймом. Тюремная культура.

И вдруг в один из этих раз дверь грохнула как-то совсем уж зло, а гость забасил по-ментовски строго, Максим, не выдержав, подкрался к запертой двери своего кабинета, и прильнул ухом к дверному полотну: не за ним ли? В этот момент на него и накатило воспоминание. Проявилось все, что снилось ночью.

Херня приснилась совершенная. Что вот: они с Мариной ждут в квартире у себя прокурорского визита. Во дворе стоит черный воронок, совсем анахроничный, но уже как будто бы и нет, и из него люди в форме заходят в подъезд, и сейчас начнут подниматься к ним на этаж — в том, что идут именно к Марине с Максимом, никаких сомнений, хотя никто им снизу не звонил и ни о чем не предупреждал. И надо, в общем, скорее все книги, которые могут показаться проверяющим неблагонадежными, куда-нибудь убрать, спрятать, выбросить. И вот Максим с Мариной бросаются к книжным полкам, а там всякой ереси с избытком — и Акунин злополучный, и Лимонов, и Навального автобиография, и разной эмигрантской прозы, и еще, и еще. И вот они начинают это с полок сгребать, в коробки какие-то сваливать, коробки запихивать под кровать, на антресоли, а в дверь уже кулаками молотят: откройте! Марина оглядывается на него в панике: еще же в Кирюшиной комнате не разбирали ничего, а там Авгиевы конюшни, мы с ходу ничего и не найдем! Задержи их! И Максим бежит к двери — переговариваться, тянуть время, начинает умолять, а ему оттуда командуют быстро открывать, почему-то женским голосом, но таким жестяным, механическим и безапелляционным. Он пытается какую-то ересь наплести им, говорит, что они такие же люди, как и все обычные люди, отчего к ним вдруг такое внимание, погодите, ключ ищем, а ему отвечают из-за двери: хватит чушь пороть, вы думаете, я вас не знаю, что ли? Обычные они люди! Как же! И он понимает, что это Ульянин голос. И тут слышит, как снаружи заводится болгарка, циркулярная пила, и как врезается она в то самое место, куда он ухом приложился.

* * *

Окна не горели, но теперь у Ульяны свой ключ был, от Кирилла.

Забралась к ним в пустую квартиру, разулась при входе. Зашла в санузел, потрогала ванну — просторную, вдвоем можно влезть. Имеет она право в ней искупаться? Постеснялась-постеснялась, а потом вспомнила утренний разговор с дядей Максимом и начала набирать себе горячую воду, ибо нехуй; еще и дверь не стала запирать.

Лежала в ванной, в пене. Отмокала. Хотелось, чтобы корка размякла немного. Чуть не уснула в теплой воде, сама стала как эмбрион. Хозяева все не шли и не шли, ванна остыла уже. Пришла в голову озорная мысль, взяла телефон. Сделала, выбралась, вытерлась, нацепила чей-то халат, пошлепала на кухню, заварила себе чай. Потом набрала Саше на чужой телефон.

— Ну ты как?

— Я хорошо, — мечтательно протянул он, она сразу морфиновые нотки узнала.

— И я хорошо. Сейчас ванну принимала, пофоткалась для тебя голенькой. Я бы отправила, но эти лешие твои, не хочу. Завтра покажу.

— Лады.

Не зажегся как-то. Подумала: а ему это еще не все равно? Или просто препаратами прибило?

— Слуш... Ну ты с мамой-то поговорил? Получилось?

— Поговорил.

— Ну и че она рассказывает?

— Ну что гордится. Типа, рада, что живой. Что искали, в военкомат ходили. Волновались.

— А когда она собирается, не сказала? К тебе.

— Сказала, скоро приедет. Я сказал, чтоб поскорее.

— А это... Про меня было че-то?

— Ну... Я, как ты просила. Типа, звонила только. Правильно?

— Правильно. Я завтра к тебе с сюрпризом. Завтра же большой день у нас, помнишь?

— Я помню. Ладно, Ульк, тут Лешему мобилу надо, своей звонить.

— Ну ладно. Я тебя люблю, если че.

— Я тебя тож. Спокночи.

Этот один разговор все тепло снова из нее вытянул, которое она в ванной набрала. Даже чай грел фигово.

Двинула Ульяна обратно в ванную, откупорила красный вонючий лак, стала рисовать себе красивые ноготочки к завтрашнему событию. Ровно получилось, надо было только посушить теперь.

Поплыла тогда в чужом махровом халате в чужую гостиную, включила их огроменный телевизор. Принялась щелкать каналы, чтобы нащупать среди этого балагана что-нибудь по душе. Песни и пляски бесили, в фильм с середины ломало вникать, послушала Малахова, но история была какая-то слишком скучная. Тогда нащелкала себе другое ток-шоу, про Украину. Зацепилась за него, потому что там с полуслова, с пол-оборота было как будто спецом для нее:

— Мы там, потому что мы не может не быть там. Потому что это наш долг. Потому что мы там с фашизмом сражаемся, с нацизмом. Это, кроме шуток, мировое зло, — говорил обритый наголо человек в военной форме с синей пластмассовой трибуны. — Они сейчас вам как угодно это все будут вывертывать наизнанку, но я-то там был, и я знаю: если бы мы не зашли, они бы уже все тут были. Сначала бандеровцы Донбасс бы забрали, и там были бы рвы трупами забиты тех, кто по-русски говорит, а потом и еще дальше! Это же просто наконечник копья, Украина, который в самое сердце России направлен! Наш президент правильно сказал: нет Украины, есть проект «Анти-Россия», и он сделан западными кураторами, чтобы нашу страну разложить! Разложить и разрушить! Чтобы получить наши ресурсы! Мы да, мы на Украине воюем, но мы воюем там, чтобы у себя на территории не воевать!

Телевизор был огромный, полтора метра в диагонали, и спикеры в синей с красным студии, когда камера наводилась на них, казались настоящими гигантами. В кружок стояли трибуны, за каждой — по оратору. Между ними расхаживал, предоставляя слово то одному, то другому, ведущий в строгом костюме и роговых очках. Вида он был, между прочим, не менее интеллигентного, чем дядя Максим; а то еще и фору ему дал бы.

— Ну как же! Как на чужой территории? Вам скажут: «А Курск?» — урезонил вояку ведущий.

— Вот именно! А кого они послали в Курск? Русских нацистов-наемников, РДК, выродков, национал-предателей! Это что доказывает? Это доказывает, что мы там не с украинцами сражаемся, а с мировым нацистским интернационалом, который свою хунту в Киеве посадил!

Какой-то горячий зуд, зудящая энергия передалась оттуда Ульяне, выплеснулась из ящика и омыла ее, оживила ее обратно. Это было хорошо, оказывается, слушать; там такие слова говорили, которые Ульяне стали после госпиталя полезны. Они были как бинты, как костыли, как обезбол. Как сто грамм залпом. Чтобы не ныло, Ульяне надо было глобально понять: зачем; и эти ответы ей сейчас как раз были в тему. Зачем и Сашка, зачем и она сама.

— А что — Курск? — поддержал его багровый мужичина с бычьей шеей в лопающемся вороте. — Курск это изначально часть плана была! Просто мы превентивный удар им — раз! СВО! А все силы у них скоплены были на границе! Если бы мы так в Великую Отечественную успели бы, если бы не предательство в рядах командования и разведки, которые Иосифа Виссарионовича ввели в заблуждение, то сейчас был бы СССР от Владивостока до Лиссабона! А на этот раз сработали четко, смогли.

— Ну некоторые возразят... Скажут, первый год специальной военной операции дался непросто...

— Да пусть эти некоторые, знаете, что... Мы за первый год забрали... Освободили! Сколько? На максимуме было сто шестьдесят три тысячи квадратных километров! Это как Болгария! Вот уважаемый Емельян Григорьевич тут уже обозначил, но я еще разок подчеркну — мы не с ВСУ там сражаемся, были бы там одни боевики, всех бы уж всмятку в первый же месяц, и была бы Украина наша, а это там и Англия, и Германия, и наши заокеанские партнеры, как Владимир Владимирович их называет...

— Мы с чего начали? С того, что вы задали вопрос, — перебил его военный, обращаясь к ведущему. — Могло ли все быть иначе. Я говорю вам четко и однозначно: нет, не могло. Президент принял единственно верное решение. История России сослагательного наклонения не знает. И за себя еще скажу: иначе быть не могло. Не! Мог! Ло! Потому что любой человек, мужчина, который себя считает патриотом, он должен был все бросить и поехать защищать наших людей на Донбассе! Русских людей... Восемь лет мы это терпели, пока они там наших детей убивали, но больше такое было терпеть нельзя!

В коридоре зашуршало, зазвучали голоса: хозяева вернулись. Ульяна нашарила пульт, думала переключить на что-нибудь другое, но поймала себя — это же слабость, это же трусость. Если уже сидишь и смотришь, то сиди и смотри. Ну да, ну ток-шоу, чего тут ерзать, чего лебезить. Пока дома никого не было, никому и не мешало, включила, что нравится.

В проеме возник дядя Максим — уже разутый, но еще в верхней одежде.

— А что это тут у нас происходит?

— Пока что просто удивился. Подожди, дядь Макс.

— Ой. Добрый вечер. Ничего не происходит. Телек просто зырю. Нельзя?

— Мы же только сегодня утром, вроде бы, поднимали с тобой эту тему. Столько существует нормальных источников информации, а ты включаешь себе эту помойку...

За спиной у него проскользнула в кухню тетя Марина, ручкой махнула, не пожелала ввязываться.

— Че помойка-то сразу?

— Потому что ахинею несут! Какие-то фашисты, что-то захватили... И везде это, из всех утюгов...

— А что, не фашисты, что ли? — невозмутимо ответила ему Ульяна. — По Киеву вон с факелами ночные шествия — не было? Было. Это кто врет-то, значит?

— Ладно, — он перевел дух. — Давай я по-другому сформулирую: мне не хотелось бы, чтобы в моем доме вот это вот вещало. Выключи, пожалуйста.

— Да пожалуйста.

Ульяна тыкнула пультом, телевизор почернел. Твой дом, твои правила. Но пружина внутри закрутилась, спиральная, один конец острый. С кресла вставать не стала, свернулась там, как говорящая гремучая змея на теплом камушке. Не трогай меня лучше, Иванушка, а не то огребешь слету волшебных пиздюлей.

А дядя Максим не уходил, что-то ему там еще свербело довыступить.

— А про фашистов... Знаешь такую старую советскую песню? «Двадцать второго июня, ровно в четыре часа... Киев бомбили, нам объявили, что началася война»... Знаешь, про кого?

— Ну и про кого?

— Про фашистов, про Гитлера так. Фашисты в сорок первом начали Великую Отечественную с того, что Киев бомбили ночью. А сейчас вот мы то же самое с ними. С украинцами. Двадцать четвертого февраля двадцать второго. Киев бомбили. И тоже в четыре утра. Без причин. Рассказывают об этом на гребаном твоем агитпоезде? Это мы тут фашисты, Ульяночка. Мы!

— Ну вы-то может... — парировала она. — А мы нет.

— Отлично! — засмеялся он. — Превосходно!

— А они что, не бомбили первые? Донбасс они не бомбили?

— А вот тут дядя Максим взбеленился.

— Что такое «бомбили»?! Ты вообще понимаешь, где этот Донбасс? Это украинская земля, мы ее у них захватили, а они пытались ее себе вернуть! А знаешь, зачем мы ее захватили? Чтобы они про Крым забыли! Который мы до этого тоже у них оттяпали!

— Ничего мы не тяпали, — спокойно ответила Ульяна. — Гонево какое-то. Почему никто этого не говорит, кроме вас?

— Почему? Вот ты действительно сейчас... Да потому что если ты это вслух скажешь, на тебя кто-нибудь донос в ФСБ сразу черкнет, и притянут по дискредитации или по фейкам! Как у Довлатова, знаешь? Кто-то же написал эти четыре миллиона доносов... Чему тут удивляться...

— А может, гнать не надо на свою страну просто, и нормально все будет?

— Так, все! Брейк! Брейк! Давайте, о политике не надо? Не будем же мы из-за этого ссориться, — голубем мира впорхнула в гостиную тетя Марина. — Ульяш, ты посуши пока голову и приходи ко мне на кухню, поможешь немного, не против? Максик, а ты сходи за бутылочкой игристого, а то у нас легкое все кончилось. И минут через сорок будем ужинать садиться.