Поезд прибыл на Ярославский вокзал в шесть двадцать утра. Солнце уже парило над домами, но свет пока что давало нежный, розовый. Машины еще не поехали, только поливалки клином ползли по широченным проспектам, окутанные радужными облаками водяной пыли, превращали Москву в акварель.

Многие вещи, пространства, явления и события, которые казались Ульяне большими в детстве, позже стали ей по размеру, а потом и обмалели. Но Москва осталась такой же огроменной. Здесь все было сделано не под человека, а под сто тыщ, под колонны и под шеренги людей, под парад.

На секунду Ульяне представилось, что в этом городе можно летать — может быть, что-то напомнило ей те сны, в которых она, раскрыв руки и оттолкнувшись от земли, взлетала и парила высоко над домами. А тут было, где разлетаться — и дома все стояли громадные, и между ними — простор.

В метро тоже было сказочно, совсем пусто. Приходили пустые составы на пустые станции, и только молоденькие менты в темно-синей одежде слонялись парочками, сонные. Ульяна, сама еще проснувшаяся не до конца, ехала по Кольцевой линии, смотрела не в телефон, а в окно. Чернота сменялась дворцами, дворцы — чернотой.

Добралась до Ленинского проспекта, снова посмотрела на город: Москва оживала понемногу уже, приходила в сознание. На проспектах прибавили громкости. Люди стекались к метро, пропадали в нем, как вода в раковине. Ульяна шла им в противотоке — все внутрь, а она наружу, как переночевавший в стоке и отправляющийся на вылазку таракан.

Теть Марина жила у площади Гагарина, во дворах.

Нужный адрес Ульяна нашла кое-как, навигатор в телефоне все путал, но она по названиям улиц сама разобралась, сообразила. Дом был — сталинка, отреставрированный, отскобленный до изначального своего цвета, песчаного. Но звонить теть Марине в дверь было рано: времени было едва семь утра, неприлично так рано их будить, они, наверное, не раньше восьми поднимаются, а то и в половину девятого. И так уж она их напрягает... Ну, села на скамейке у подъезда и стала ждать.

Плохо, в поезде не успела в туалет сходить, пока очухалась, проводница все сортиры опечатала. Теперь вот давило, а деваться было некуда. Ульяна уговаривала часы идти побыстрее, но время проворачивалось ей назло на скорости ноль-пять. Надо было терпеть, надо было дать поспать москвичам.

Оранжевый дворник пошел чиркать тротуары, посматривал на Ульяну с подозрением, но ничего не говорил. Он был раскосый — сам-то, наверное, тут на птичьих правах. Вот и не лезь-ка давай, и без тебя тошно.

Двор был роскошный, не двор, а настоящий парк: присесть негде.

Ульяна стала разглядывать окна, чтобы отвлечься. Вроде бы пятый этаж у них. Окна все были большие, некоторые оставались расшторены, и в них виднелись лампы с абажурами, а в одном каком-то вроде бы бюст стоял из гипса. Какое тут окно теть-маринино, гадала Ульяна.

Тренькнуло сообщение. Схватилась за телефон.

Саша писал ей с этого номера — отвечал на все ее вчерашние неотвеченные.

«улька я жду ты когда будешь?»

«я в москве уже», — набрала она ему быстро. — «вещи кину и к тебе!!!»

«скуч», — ответил он. — «давай уже скорее тут тухло»

Подумала — анонсировать ему сюрприз? Или лучше при встрече? Лучше при встрече, решила она. Накраситься надо, лучок сделать. И потом уже вываливать. А то сейчас такой тизер отправишь — и потом сама мучайся. Страшно было, что Саше станет страшно.

А все же, что это значит — что он тяжелый, опять спросила себя она.

Что все равно умрет?

Теперь, когда она приехала в Москву, жутче стало думать, что Саша может умереть. Ульяна примеряла уже на себя его смерть — в Вологде, когда названивала в ростовский морг. Но в те разы получилось бы, что он просто два месяца назад уехал — и все, исчез навсегда; а теперь... То еще было бы как-то полегче. То еще как-то можно было себе представить. А вот теперь, когда он нашелся, вернулся... Встретятся сейчас... Чтобы теперь — умер? Тогда бы уже легче не встречаться, не прощаться, юркнуло у Ульяны стыдное.

Не надо так думать. Жестоко так думать.

Дотерпела до восьми утра. Потом еще три минуты подождала, чтобы не прямо в восемь звонить, чтобы после будильника. Теть Марина не отвечала. Пришлось штурмовать подъезд. Потянула дверь — а там вахтер за стеклом, как будто в приемной губернатора.

— Вы куда? — строго спросил он.

— В двести третью, к Саввиным, — назвала пароль Ульяна.

— Как вас представить? — он вроде стал повежливей.

— Представьте меня раздетой, — сказала она. — Шучу, шучу. Ульяна. Я их племянница. Марины Саввиной.

Вахтер куда-то позвонил, что-то в трубку побурчал, покивал важно, и только потом открыл Ульяне дверь. Она — до лифта по лесенке бегом-бегом, потом лифт подгоняла наверх, умоляла его побыстрей ехать, и наконец затрезвонила нетерпеливо в дверной звонок.

Открыл дядя.

Высокий, худой, светлые волосы по бокам кучерявятся, а посередине один пух остался, под глазами пустые мешки. Ульяна его чуть-чуть как будто бы помнила, из новогодней поездки в Кремль. Тот давнишний дядя был весельчак. В сравнении с тем дядей этот ссутулился, сморщился, усох, и вместе с соком из него будто бы все веселье выветрилось. Но все-таки осталось в нем что-то волшебное, что маленькой Ульяне понравилось в нем, что даже очаровало, но что тогда она толком ни осознать, ни описать не сумела бы. Киношность какая-то... Порода? Благородство?

— Ульян... Уля? — произнес он. — Сколько лет, сколько зим!

Она потянулась к нему обняться, он подался ей навстречу не сразу, как будто за прошедшие годы порядком проржавел и теперь приходилось сильней жать, чтобы застрявшее тело слушалось. И обнял ее тоже так, напряженно. Ну, может, неловко ему было ее, такую лошадь, обнимать? Он-то ее мелкой помнил, а тут... Совсем другие обнимашки уже.

— Да. Ну а мы вот тут... Кхм. Как родители?

— Слушайте, дядь Максим... — перебила его Ульяна, уже не в силах дальше что-то изображать. — Я тут пока то, пока се... Пока с вокзала... Я щас описаюсь прям, честное слово.

— А? Да... Конечно, — испугался он. — А ты ведь у нас тут еще не была, да, в этой квартире? Вон там... Санузел. И я полотенце тебе дам. С поезда-то в душ хочется, наверное... Как раз пока Марина поднимется...

Ванная была мраморная, лейка золотая, потолки метра три с лишним, полотенце пушистое, напор такой, что выходить не хотелось. Но надо было выходить. Надо было к Саше.

Прокралась по коридору — паркет скрипит — спальня, еще одна, гостиная — в ней гигантский черный провал телевизора, вход в пустоту, люстра антикварная бронзовая, картины маслом...

— Нормальные тут у вас хоромы! — оценила Ульяна.

— Ульяночка! — с кухни позвала теть Марина. — Я тут кашеварю... Привет!

Она была, наоборот, вся улыбчивая — и обняла, и поцеловала. Она тоже постарела, тетя Марина — по-своему: припухла, набрякла, кожа стала пергаментная, и волосы теперь были не своего цвета, не того, который Ульяна помнила.

— Ну как выросла-то, а? Как похорошела! — тетя Марина как будто бы залюбовалась Ульяной, но улыбка у нее чуток подпрыгивала, а глаза подмаргивали. — Ну садись, садись! Как мама?

Ульяна доложила ей, как мама: продмаг, алкаши, колорадский жук, полив, прополка, ревматизм, головокружения, но-шпа, цитрамон, нурофен, тайский бальзам, а, кстати — утопленники. Тетя Марина охала, но про главное — про Сашу — не спрашивала. Дядя Максим сидел молча, все вглядывался в нее, и Ульяна, мельком и искоса отстреливаясь от его глаз, не могла разобраться, что там в них такое содержалось. Не колючее, не масляное, не теплое-не холодное... Что-то беспокойное, что-то ищущее. А что? Он резал ножом тарелку, тарелка визжала. Прослушал, подытожил рассеянно: да уж, деревенская проза. И встал. Так и не поняла Ульяна, понравилась она ему или нет. А хотелось понравиться.

— Ну, я тоже тогда... В больницу, — сказала им Ульяна. — К Саше.

— К Саше, — повторил дядя.

Но ничего не стал про Сашу спрашивать. Кивнул только коротко — и не Ульяне, а то ли чайнику, то ли микроволновке, приоткрыл рот, посомневался и закрыл. А тетя посмотрела на него мельком и странно.

— Ну да. Ясно.

И Ульяна не стала им про него ничего рассказывать, раз ее не спрашивали, раз им и так все ясно. А что им именно было ясно? Это в воздухе повисло. Ну ладно, че.

— У вас конфетки нету? — попросила она. — Прям пипец хочется.

— Ой. Мы просто стараемся сладкого не есть, — сказала ей теть Марина. — Ну я куплю к вечеру.

— До вечера-то еще дожить бы, — пошутила Ульяна.

До Сашиного госпиталя надо было на метро сначала до Тушинской, потом еще оттуда автобусом в область, в Одинцово. На остановке скопилось разных людей — какая-то безвозрастная тетка в кофте, бородатый сумрачный мужик в зеленом флисе, измочаленная женщина с авоськой, студентик с рюкзачком, рейверша в мини, молодая мать со складной коляской и ребятенком с соской, встрепанный пенсионер. Все от скуки смотрели в свои телефоны, а Ульяна смотрела на них. Москвичи только в центре были особенные, прилетевшие со сверхновой звезды, а на окраинах — люди как люди, чисто как в Вологде. Сделала такой вывод — и Москва как будто поближе стала, попонятней, и за дом уже не так обидно.

Автобус не приехал, приехала маршрутка — как раз такого размера, чтобы подобрать всю эту разношерстную компанию. За рулем сидел какой-то нерусский парень, но радио у него работало человеческое какое-то, без завываний. И говорить парень очень старался так, чтобы акцент не был слышен, но там и без акцента все на лбу было написано.

Расселись по местам, маршрутка покатилась по окраинным пустотам Москвы. Ульяна готовилась к встрече: думала о Саше. Фотки посмотрела. Сверилась с воспоминаниями — о его улыбке, о поцелуях, о том, как в половину пятого утра, после второго раза, стоя без трусов у раскрытого холодильника у нее на кухне, вдруг спросил, как она, в принципе, насчет пожениться; и как потом притворялся, что такого ничего не было, и как потом хвост поджимал, как цветы ей подарил покупные, ее первые цветы за три года. Надо было вспомнить его перед встречей, надо было эту часть души помассировать, а то она затекла и онемела как будто бы. Получилось: пошли огненные мураши, вернулась кровь. Глаза защипало, нос забился.

Фоном этому всему тарахтело радио.

— А я настаиваю, что человек, который выкладывает в общий доступ у себя в социальных сетях видео, на котором видно поражение вражеским беспилотником нашего военного аэродрома, на котором, между прочим, дислоцируется наша авиация стратегического назначения, это не просто идиот, это предатель, и с ним надлежит поступать по всем законам военного времени! Расстреливать таких надо, вот что! И не важно, что он срочник, неважно, сколько ему лет, не надо мне тут давить на жалость! Он служит в армии, он должен защищать нашу страну, нашу родину от врага, и он только потому не на передовой, потому что наше государство решило, что в зоне боевого столкновения должны сейчас находиться не зеленые срочники, а подготовленные и обученные профессионалы, но он все равно воюет, потому что он защищает наши глубокие тылы! И что мы видим?! Он не только не справляется со своей боевой задачей, он еще и глумится над своими товарищами, над нашей неудачей! А кроме того, выкладывая это видео в интернет, где он еще и глумится, а он глумится над нами, над своими, он раскрывает показывает противнику результат диверсии! И воодушевляет его на новые теракты! Да может быть, вся эта вражеская диверсия и стала возможна только благодаря этому, или такому как этот, саботажу! И пусть еще наши спецслужбы, наша военная прокуратура разберутся, не оплачен ли этот шпионаж нашим противником! Вы не понимаете, что это значит?

Ехала маршрутка мимо некрасивых старых домов и красивых новых, мимо ларьков с чем угодно, мимо штампованных бетонных заборов, которыми вся страна разгорожена.

— Значит, что этот стратегический бомбардировщик, который при помощи ФАБов расчищает путь нашей пехоте, не взлетит, не отбомбится по вражеским укрепрайонам, и наши бойцы пойдут в штурм на украинские пулеметы, на их дроны, что они будут зря рисковать своими жизнями, и что кто-нибудь точно — точно! — погибнет из-за этого вот, как вы выражаетесь, идиота! Нет, я повторю, он не идиот, а он вредитель, он предатель, и на его руках будет — да что там, будет, наверняка уже есть! — кровь наших парней, которые работают на передовой, тех, кто принимает на себя огонь врага, чтобы этот ваш идиот мог прохлаждаться в глубоком тылу и снимать свои дебильные видео!

Мужик в зеленом флисе подался всем корпусом вперед, слушал внимательно. Студент сидел со стеклянными глазами, смотрел в телефон. Рейверша надела сразу, как расплатилась за проезд, наушники на всю голову, и отъехала. Непричесанный дед покачивался на поворотах, лицо у него ничего не выражало. А тетка в кофте ерзала, хмурилась.

— Погромче сделай! — сказал водиле зеленый мужик.

— Да, к сожалению, у нас в стране нет пока высшей меры наказания, вернее, на нее мораторий был введен проникшими во власть либералами, которые, между прочим, как я всегда считал и считаю, сами такие же пособники врага, и если когда-то мы могли себе такую мягкость позволить, то на четвертый год войны, когда все ресурсы на пределе, мы уже миндальничать с предателями, с этой пятой колонной, просто не имеем права, — ну так вот, пусть у нас нету высшей меры наказания, но что мешает нам взять этого вашего идиота за шиворот и отправить его к тем парням, которые сейчас идут в штурма, пускай он своей кровью искупает там это преступление, пускай он становится там плечом к плечу с теми, кого он подставил, и перед ними отвечает! Знаете, как Высоцкий пел — пусть он в связке с тобой одной, там поймешь, кто такой... А вообще, давно пора отменить этот мораторий, потому что время сейчас непростое, а, я думаю, тут никто не будет спорить со мной, что непростое время требует непростых мер! Вот чего нам по-настоящему не хватает, так это СМЕРШа не хватает нам для борьбы с такими вредителями, чрезвычайных мер нам не хватает, сталинских! Были бы у нас руки развязаны, мы бы эту кампанию выиграли бы еще три года назад! Но нет...

Ульяна слушала вполуха, думала о Саше, и только когда там штурмовые части упомянули, тогда подключилась, а потом опять поплыла. Хотя радио надрывалось, нового там ничего не говорили, поэтому это все было Ульяне как шум мотора, как шум прибоя. А вот баба в кофте вдруг врезалась:

— Слушайте, ну можно музыку уже какую-нибудь поставить, ну уже тошнит же от этого от всего, ну в самом деле!

— Бородатый мужик сразу развернулся к ней всем телом.

— От чего это «от всего»? От чего это тебя тошнит тут?

— Да от того самого, «от чего»? — ответила ему баба. — Ну четвертый год уже пошел, сколько можно во всем этом вариться! Да и вообще! Тебя самого-то не тошнит, что ли?

Бородатый собрал кулаки у груди, хрустнул костяшками, улыбнулся ей нехорошо так, криво.

— Меня-то? А я тебе скажу... Слышь! — он протянул руку к водителю и тяжело хлопнул его по плечу. — Вон там сейчас пост ДПС будем проезжать, перед МКАДом — останови там. Мы выйдем с дамочкой. Пусть она в отделении расскажет, от чего ее там тошнит.

— Че, реально, что ли? — растерянно спросил водила.

— Реально!

Ульяна глянула на выступившую тетку. Лицо у нее было встревоженное, участливое и усталое. Это вообще-то женщина была, а не тетка, если уж присмотреться.

— Реально!

— Я никуда не буду выходить! — неуверенно сказала женщина. — Я до конечной еду!

— Она говорит, что ей не надо, брат, — передал бородатому водила.

— Значит, так! — тот поднялся со своего места, уперся загривком в потолок, сгорбился, и от этого стал еще злее. — Машину остановил. Я ясно выражаюсь? Или ты тоже хочешь с ней выйти сейчас?

— Да на каком основании?! — запротестовала женщина.

Девочка-рейверша сняла на секунду-другую наушники — видно, бородатый своим рычанием влезал в ее музыку — послушала, о чем речь, обратно их нахлобучила и отвернулась. Студентик только еще глубже закопался в телефон, голова в плечи даже ушла. Мать сосредоточенно гладила по голове скуксившегося ребенка, поправляла ему соску. Дед как был в отключке, так и оставался.

— А я дружинник, вот на каком! — от ярости сипло произнес мужик. — Ты меня еще за основания тут допрашивать будешь? Я за ленточку гоняю к нашим пацанам, гуманитарку им туда вожу, шеей своей рискую, пока вы тут ищете, кому жопу свою продать, а ты мне еще за основания предъявы кидать будешь? Останавливай давай, слышь!

Женщина потерянно и жалко озиралась: искала, на кого в этой маршрутке она могла бы опереться, за кого подержаться хотя бы, а водитель уже, испугавшись, подруливал к посту ДПС. И за Ульяну она зацепилась глазами, и Ульяна узнала в них то самое свое недавнее предощущение неизбежной и непоправимой беды, от которой ее спасла одна только Сашина стальная правота.

Но теперь правота исходила, как жар от доменной печи, от этого свирепого мужика. За себя-то Ульяна еще могла в печь рискнуть, броситься, а за женщину эту — не было готовности. Надо было ехать к Саше, нельзя было тратить себя на лишнее. Ульяна, чтобы поприжать свои человеческие колебания и не вступаться за тетку, беззвучно припомнила ей еще, как ту тошнило «от этого от всего» — а «от всего» ведь значило — и от всех тех парней, которые без прикрытия стратегических бомбардировщиков шли на украинские пулеметы, от таких же, как ее Саша; а значит, и от Саши самого ее тошнило. Так? Так. Ком в горле. И тут Ульяна ощутила, что этот жар, который от мужика исходил, из топки, больше не обжигал, а согревал теперь ее. Надо просто было вместе с ним обидеться, и не растерять этой обиды от жалости к посторонней бабе.

Она расцепилась с теткой взглядами, отвернулась от нее к окну. Маршрутка тормознула, тетка попыталась задержаться в салоне, но это все было уже какое-то слабое копошение; бородатый уверенно схватил ее за запястья и вытолкнул наружу, к озадаченным ментам.

— Да это что же... Сумку мою, сумку! — визгнула она.

Тут дед очнулся и передал ей кошелку, которую тетка не успела забрать. Все-то он, оказывается, слышал и понимал, только притворялся, что в никуда смотрит. Водитель дождался отмашки бородатого. Скользнула по железным полозьям дверь, ножом отрезав звуки. Ульяна еще обернулась случайно через плечо на тетку — было беспокойно за нее все-таки, что ей там сейчас сделают, и стыдно отчего-то тоже было. И тогда, чтобы не запинаться об эту всю неприятную сумятицу, не застревать в ней, она сказала себе — вслух, чтобы самой услышать это внешним голосом еще раз:

— Его ранили там... А ее тошнит...

И стала смотреть вперед. И все тоже стали смотреть вперед, или в телефон, а назад оборачиваться перестали; и друг другу в глаза тоже больше на всякий случай не глядели. Чего там глядеть-то?

— И напоминаю нашим уважаемым слушателям, что мы проводим сбор средств в поддержку наших бойцов на передовой, собираем на бронежилеты, в первую очередь для штурмовых частей, которые сейчас ведут боевую работу в Торецке... — гулко продолжило в тихом салоне радио. — Вам, может быть, только кажется, что это где-то там, далеко, что это вас не касается, но, между прочим, от Москвы до Торецка на машине — всего четырнадцать часов, и сегодня наши парни сражаются там для того, чтобы все это зло, которому они противостоят, не пришло в наши города. Четырнадцать часов, вдумайтесь! Нам остается собрать чуть больше полутора миллионов рублей, чтобы закрыть эту партию, и она уже завтра сможет отправиться за ленточку...

А маршрутка пока катила дальше — мимо бетонных бантов эстакадных развязок, мимо дырявых подмосковных лесов — в город Одинцово, весь из себя чистый, строгий и нарядный, как парадная форма майора каких-нибудь убойных войск.

Вышла на остановке «ЦВКГ им. А.А.Вишневского». Направо и налево тянулся серый забор, сколько хватало глаз, а за забором, в отдалении, высились серые госпитальные корпуса. Ульяна сориентировалась, отыскала проходную. Стала объяснять, куда ей, к кому.

— Вы ему кто? — спросил у нее с самого утра уже уставший охранник.

— Невеста.

— Ну то есть, еще не член семьи? На данный момент.

— Невеста, ну? Собираемся пожениться. Вот, приехала делать предложение руки и сердца, — улыбнулась ему Ульяна, как всегда улыбалась охранникам.

— В паспорте если отметки нет, не положено, — отрезал он.

— Дак как я выйду-то за него, если вы меня не пускаете?

Охранник посмотрел на нее, как на умственно отсталую. Для него здешние правила жизни были как таблица умножения: четкие и неотменимые.

— Девушка. Пусть он вам пишет тогда заявление на главврача, с вашим ФИО. У нас тут режимный объект, понимаете? Вдруг вы диверсантка украинская, тогда что?

— Это я-то?

— А сейчас время такое. Любой может быть. Они вон по телефону людьми крутят, как хотят. И поезда под откос пускают, и что угодно. Пиши иди.

Ульяна плюнула, еле на хуй его не послала, удержалась; стала набирать Саше — и слава тебе, господи — подошли.

— Саша? Сашенька! Я тут, на КПП. Не разрешают, нужно заявление, чтобы оформили. Ага. Царева Ульяна Константиновна я, если что. Ты как? Ага. Попросишь? Да я тут подожду.

Но больничные шестерни медленно двигались, слишком огромные, слишком тяжелые они были для одной человеческой силы. Пока еще провернулись... Ульяна успела уже все вокруг исходить, везде посидеть, продмаг найти, взяла себе горячую сосиску в тесте — сто пятьдесят рублей, между прочим, от Вологды вдвое! — проглотить, и еще одну такую потом себе разрешить, хоть жаба и душила.

Сидела на скамейке посреди темного пятна — в тени от тополя, в глаза пух пургой летел, убивала время телефоном. Открыла «Авито», стала смотреть, какие в Вологде квартиры бывают. За четыре миллиона триста тысяч была, например, однокомнатная, тридцать семь метров, на Архангельской улице, с современным ремонтом, с застекленной лоджией, натяжные потолки везде, кухня белая такая с искусственным камнем, техника уже вся стоит, вид во двор не стремный, видно, что новостройка плюс-минус, душевая кабина с паром и сидушечкой, дверь стальная симпатичная... Получше уж явно, чем то, в чем Ульяна всю жизнь перекантовывалась, и это уже почти центр: по Маршала Конева раз, она там дальше в Герцена переходит, и уже до Проспекта Мира рукой подать.

А вот другая, прямо на Маршала Конева уже, и сорок пять целых метров, ого, и всего за три с половиной миллиона. «Вариант — заезжай и живи!» подписано, но ремонтец, если честно, так себе, бабка-стайл, как Кристинка бы сказала. Но, блин, сорок пять метров это уже сорок пять метров, все-таки. Две комнаты, гостиную можно переделать по-человечески, диван нормальный найти какой-нибудь, стены в белый, допустим, ну и такое уютненькое, как раньше закутки в Икее, организовать: тут фотографию черно-белую стильную в рамке повесить, тут котика плюшевого посадим, тут стеллажи, тут журналы кинуть модные, вообще будет другое совсем впечатление. Ну и потом, Конева — это уже вообще к жизни близко.

О, а за четыре семьсот вот эта вообще класс, уже с белеными стенами, уже с евроремонтом, на Карла Маркса, во Фрязино, пятьдесят один метр, это почти что на речке, там даже золотые купола Никольской церкви будут из окон видны, если верхний этаж и окна в ту сторону, вот тут можно было бы уже точно нормальную жизнь наладить, это не времянка какая-то, тут уже и маме есть, где переночевать, и подруг сюда можно на девишник, да и семьей вроде как не тесно.

Полетели несфотканные еще фотки из будущего у Ульяны перед глазами: пришли Алинка и Крис в гости, едят суши с доставки, пьют винчик, болтают — а потом в клуб на ночь; мама в кухне варганит что-то, уютно; Ульяна валяется на диване, смотрит «Белый лотос», потому что «Великолепный век» к такой квартире уже не подходит, нужно будет в ней причащаться чего-то более продвинутого, такого, о чем она слышала, но вникать ленилась... И не одна, конечно, смотрит, а в обнимку с кем-то, и чипсами хрустит с ним в ритм, и смеются в унисон. С кем? Да с Сашей же, с Сашей!

Оторвалась от квартир.

Надо ему, кстати, конфет купить пойти, Саша сладкоежка же. Встала с лавки, вернулась в продмаг, набрала ассорти: «Мишка на Севере», батончики шоколадные, «Белочка», Саша сладкоежка же... Набрала и, пока ждала, сама половину слопала. Потом вдруг подумала: это не я хочу сладкого, это он, это ребенок. Он же наполовину из Саши состоит, вот и унаследовал, получается.

Опустила руку на живот, прислушалась. Там пока что молчали, конечно.

И вдруг ей по-настоящему захотелось увидеть Сашу, чтобы этим открытием поделиться с ним. Но пришлось еще ждать — чтобы достучались, чтобы прочли, чтобы подумали, чтобы решили, чтобы утвердили. У них тут таких Саш было как патронов в пулеметной ленте — пока еще очередь дойдет.

Но дошла все-таки.

Госпиталь был безразмерный: корпуса-корпуса, коридоры-коридоры, палаты-палаты. И весь он был забит странными людьми. Ульяна в детстве такое видела, когда соседские пацаны муравейник залили бензином и подожгли — и вот те охуевшие погорелые муравьи, которые случайно выжили и не знали, что теперь с этим делать, были на здешних пациентов чем-то похожи.

На этаже ей сказали сначала зайти в ординаторскую, поговорить с лечащим врачом, пока он на месте. Лечащий был молодой парень, лицо как у школьника; он все пытался хмуриться, чтобы показаться опытней, но иногда забывался, и тогда пролезала наружу полная растерянность, как от невыученного материала на экзамене.

— Так... Ну он меня просил без спойлеров, так сказать... — произнес он. — Но кое-что вам надо будет учесть. Вообще-то состояние у пациента не айс. Да. Как бы... Одна операция прошла, трудная. И еще одна предстоит. Еще сложнее. Так что он сейчас на препаратах... На морфинах. Поэтому не совсем... В адеквате. Просто имейте это в виду, ладно?

— Ладно, — ответила Ульяна.

— Все будет хорошо. Все будет хорошо.

— Ну и вы учтите... Что пока мы тут то, пока се... Так-то часы посещения закончились уже на сегодня, так что я вам вообще тут исключение делаю.

Он сделал паузу, подождал, пока до Ульяны дойдет эта информация. Ульяне обычно такие вещи два раза объяснять не нужно было, не вчера родилась, сама понимала, чего в этой жизни исключения стоят; но у нее на карте денег оставалось тридцать четыре тысячи, надо было их тратить с умом.

— А у меня нету ничего. Я все на конфеты просто спустила. Честное слово, — сказала Ульяна. — Могу вот конфетку дать.

— Давайте, — вздохнул лечащий.

— Взял шоколадный батончик.

Повел Ульяну по коридору к Саше. Весь коридор на нее пялился — все эти люди в синих больничных робах. Кто-то зыркал голодно, кто-то стеснительно подглядывал, кто-то — исподлобья таращился в упор. Мужики. Она в короткой юбке была, цокала каблуками, оделась так, чтобы Саше захотелось жить. Жить и жениться.

— Лазаренко! К тебе гости! — объявил врач.

Ульяна зашла следом. Зашла и сразу все увидела: у Саши ног не было.

Она взялась за дверной косяк.

Саша лежал, прикрытый простыней — и простыня эта проваливалась. Одна нога по колено, другая — почти у самого таза. Ульяна увидела сначала это, а потом уже Сашино лицо: обескровленное, осунувшееся, под глазами черные мешки. На лбу — бинты, как у покойников в гробу бумажные ленты.

Он блаженно улыбался.

— Сашка... Господи...

Ужас пощупал Ульяне нутро, жалость подкатила, тошнота едкая поднялась в горло, закачало, закачало. Она пыталась тоже ему улыбнуться, но знала, что криво выходит. Глаза драло, скулы сводило. Не в первую секунду она смогла себя заставить к нему приблизиться. А Саша не увидел этого колебания, он ей просто очень рад был. По-честному рад.

Он схватился за подвесную ручку, которая висела над койкой, хотел подтянуться немного повыше. Подержал и отпустил. Ульяна наконец подтолкнула себя к нему, подошла на деревянных ногах, как будто была сама на протезах, опустилась на колени перед койкой, обняла его и прижалась губами к губам.

Там еще были люди — двое обкорнанных парней, у одного пустой рукав, другой был с повязкой на глазу, как у пирата. Они захмыкали, что-то неразборчивое там друг другу сказали, Ульяна не знала, что, потому что в уши в это время кровь стучала, через вату все было, кроме Саши, слышно. И вышли.

Губы у него были мягкие и еле живые, как будто у зубного заморозкой уколол, шлепал ими бессильно, ни целоваться не мог толком, ни слова лепить. И улыбался он ими странно.

— Улька... Ульяш... А я попросил их не говорить тебе. Чтобы тебя не пугать... Я подумал... Вдруг ты не приедешь, если узнаешь.

— Ну как... Ну ты чего... — залепетала она. — Как это — не приеду?

Вот теперь пошли слезы — продернули через глаза раскаленную проволоку и распечатали их. А сама себя спросила: а правда, если бы заранее знала, приехала бы? Ну конечно, приехала. Конечно, приехала бы, херня какая! Да приехала бы, точно!

— Ну какая разница-то... — сумела сказать Ульяна. — Ну так — значит так. Значит, теперь вот так будет... А! — всхлипнула она и подняла конфетный кулек, — глянь-ка, что я принесла. Тут эти есть, которые ты любишь.

Он выпростал из-под простыни другую руку, изрезанную какую-то, и стал брать у нее конфету из рук — как в автомате с призами дети бессильной болтающейся клешней пытаются захватить игрушку.

— Как это тебя угораздило... — спросила Ульяна.

— Я не знаю, честно... Не помню. Контузия, понимаешь? Говорят, прилет. Помню, как туда уезжали... На мопеде на таком. А потом... Потом не знаю. Доктор говорит, потом вспомню. Твой телефон, видишь, вспомнил же.

— Слава богу. Слава богу.

Поцеловала его еще раз, еще. Он все улыбался. Погладила щеку; он касаний как будто не чувствовал. Сзади кашлянули — она обернулась. Все-таки влезли его соседи, подглядывали. Хихикнули даже.

И сбили ее с этой теплой жалостливой волны.

Протрезвела.

Она еще вроде Саша в глаза глядела, а, на самом деле — уже внутрь себя самой. Он же инвалид. Это все, это навсегда. Он — инвалид. Как за него замуж? Это что за жизнь, с инвалидом? Это с постели в коляску усаживать каждое утро, а каждый вечер с коляски укладывать в постель. А дни у инвалида какие? А у нее, у Ульяны, ей тридцать же только лет, у нее с инвалидом — какие дни? Да и ночи-то...

Опустилось все. Улыбка даже съехала, наверное.

— Ты что? Ну не грусти, — сказал ей Саша.

— Да я нет... Я не грущу, ты что! Мы же думали — все, ты погиб... Это счастье, — ответила она.

— Время посещений закончено! — за спиной произнес женский голос, бездушный такой, как в МФЦ бывает или у проводницы в поезде.

— Медсестра там стояла. Ульяна закивала.

— Да-да... Сейчас! — пообещала Ульяна. — Еще минутку только!

Выпросила себе эту минутку, сестра отошла. Надо было говорить, за чем приехала, а челюсть свело. Саша лежал и все улыбался ей мечтательно, как будто это Ульяна просто привиделась ему, как будто она невсамделишно тут была, и он не хотел ее спугнуть, рассеять. Поймет он вообще?

Ульяна наклонилась к нему, чтобы эти полудурки в дверях не слышали. И шепнула:

— Сашк... Я это... Беременна...

Саша отодвинул чуть голову назад, чтобы Ульяна у него не расплывалась, наверное, посмотрел на нее совершенно ошалело, недоверчиво.

— Чего?

— Прикинь... У нас кто-то маленький... Будет... — она шмыгнула носом.

— Правда, что ли? — сонно прошептал он в ответ.

— Ты рад, Саш? Ну ты хоть рад? — забеспокоилась она.

— Офигеть, — сказал он. — А мальчик или девочка?

— Откуда я знаю, Саш? Там срок — три месяца максимум...

— Думаю, что пацан. Пацан, наверное...

Снова возникла медсестра, растолкала ротозеев.

— Ну что вы там, доворковали? Все уже, пора, последних выгоняем!

— Да подожди ты... — нахмурился Саша. — У меня тут такое происходит... Пожалуйста, ну? Жалко, что ли?

— Последнюю минуту даю, — сжалилась медсестра. — Минута — и все, капут. Через минуту возвращаюсь с укольчиком, чтобы ты сегодня спал у меня как следует. Ясно?

— Ясно! — пообещала Ульяна. — Минута, да!

Она нашарила Сашину руку, решаясь. Хотела, чтобы Саша сжал ее ладонь в своей, хотела почувствовать в нем хоть чуть-чуть силы. Чтобы поверить, что свадьба у них может быть взаправдашняя. Такая, чтобы пожить потом вместе.

— Саш... — выговорила она. — Саш! Я понимаю, сейчас не время, наверное... Но... Саш, давай поженимся, да?

Он посмотрел на нее в упор круглыми глазами, зрачки широкие как пулевые отверстия; улыбнулся беспомощно.

— Поженимся?

— Ульяна закивала. Как объяснить понятней?

— Зарегистрируемся. Чтобы у него папа был по паспорту. Ну, то есть... Чтобы все законно. Мама, папа. Чтобы он в браке родился, понимаешь? Давай?

Испугалась: так она это все сказала? Или не так? Понял Саша, что она и его смерть сейчас в расчет принимает?

— Давай, — согласился он и словно бы обрадовался.

Опять накатило теплое: от мысли о ребенке, которому сейчас разрешили родиться, и от Сашиной этой рассеянной радости. Короткая тень, которая нашла на нее — не сука ли она сейчас, что озвучила ему это: про возможность смерти? — минула.

— Погоди... — он вдруг нахмурился. — А как я буду жениться без ног? Как я его буду воспитывать без ног-то?

Это он глупо так произнес, озадаченно — и заморгал. Еще вот-вот и догадается, еще вот-вот и очнется, вот-вот и разревется. Надо было спасать его и себя заодно.

— Да это сейчас разве проблема! — затараторила Ульяна. — Тебе протезики сделают. Сейчас знаешь, какие шикарные делают, современные! И ходить можно, и танцевать! Я сама в новостях видела!

— А как я вас без ног кормить буду? — не унимался Саша.

— Ну, государство поможет, — произнесла это Ульяна. — Сейчас всем помогают.

Саша задумался. В дверях кто-то не то харкнул, не то хрюкнул. Молния блеснула, ударила ее: что ты делаешь! Что! Но опять только на мгновение.

— Ну ладно тогда, — успокоенно мотнул подбородком он. — Тогда давай поженимся. Так вроде как правильно будет, да?

— Ну да.

Снова объявилась сестра — с блестящим железным подносом в руках, а на подносе заряженные и взведенные шприцы.

— Все! — сказала она угрожающе. — Теперь точно все!

— А я женюсь, — сообщил медсестре Саша и указал на Ульяну. — Вот на ней вот.

— Ух ты. Поздравляю. И когда свадьба, интересно?

— У вас же тут можно ускоренно регистрироваться? — спохватилась Ульяна. — Для участников СВО? Я читала, в Интернете написано.

— Это с главврачом. Это теперь завтра уже.

— Я тогда завтра с утра прям приду! — Ульяна поцеловала улыбчивого Сашу опять. — Прямо с утра, окей? Спи крепко, высыпайся!

Коридоры сжались и давили, от запаха хлорки мутило, а солдаты взглядами в спину так стреляли, аж кожу жгло; еле добежала до выхода, выскочила, упала на скамейку. Достала свою курилку, которой три дня не касалась, задышала в нее, как в кислородную маску.

Зачем? Что ты наделала? Даже табак четкости не давал. Зачем, что наделала. Уже сумерки налезали на госпиталь, на Ульяну, а она все сидела, сладкий воздух гоняла. Зачем, и что.

А тут мимо прыгал одноногий дядька на костыле. Заметил Ульяну, подскочил к ней, окликнул.

— Слышь, красавица! Нормальное есть у тебя курево? А не говняшка эта электронная?

Ульяна подняла на него отяжелевшую голову, посмотрела на треть ноги в зашитой штанине и поняла: сейчас вот вырвет.

— Ты че, контуженная, что ль? — спросил у нее одноногий.

— Че ты доебался до меня, а?! — заорала на него Ульяна. — Отъебись от меня, понял?!