Ну и вот: сидели на ступеньках у зеленой реки, сосали пиво. Ульянка думала взять себе нулевку, но взяла с градусом — ничего ему, там, внутри, от одного пива не будет. Заедали сухариками, вкус как у собачьего корма.

Рядом был серый низкий мост, тут же горделивый вологодский Первый электрический фонарь, сам себе памятник, а вокруг тусовались суетливые голуби в расчете на своей процент от кириешек. Река ехала конвейером времени, хуй ты в нее два раза войдешь. Что сделано, то сделано.

— Топиться не будем, — за двоих решила Кристинка.

— Трудно тебе, что ли, было? — все-таки высказала ей Ульяна.

— Ну фу! Ну он реально же отврат! Ну сорьки. Ты вот сама смогла бы?

— Отврат, — вспомнила Ульяна. — Реально. Ладно, чего там.

— Че делать будешь?

— Да хер знает.

Она допила пиво, сходила в ларек, взяла еще две бутылки. Открыла о бордюр, вручила Кристинке ее долю. Сделала большой глоток, поперхнулась. Крис засмеялась, прыснула пивом, и Ульянка засмеялась тоже. Сидели вот так и хохотали, как две истерички.

— Мудила очкастый, — сказала про Анатолия Сергеевича Ульяна.

— Да пошел он в пизду! — согласилась Кристинка.

— Воистину.

— Сделали еще по глотку.

— Бля, вот была бы такая жизнь, чтобы никто не мог уволить! — вздохнула Ульяна. — Как же я заебалась, божечки.

— Ну такая бывает разве?

— Да потому что надо самой себе хозяйкой быть, а не горбатиться на дядю. А то и проболтаешься так всю жизнь, как говно в проруби.

— Возьмешь меня к себе, когда будешь хозяйкой? — улыбнулась Крис.

— Возьму, конечно. Было б куда брать только.

Расцеловались. Глупо, но стало полегче на минутку. Крис взяла в руку Ульянины пальцы, погладила. Облака раздвинулись, упал луч на землю. Ульяна бросила кириешек голубям, те заворковали от счастья. Сложилось ощущение, что еще можно было как-то существовать дальше.

— Но если у тебя там у первой маза какая-нибудь нарисуется... По работе... Ты тоже, типа, сигналь, — попросила Ульяна.

— Океюшки.

Обнялись еще раз. Пиво кончилось, пришла пора прощаться.

— Ну, все.

— Ну ладно тогда, че.

— Ага.

Побрела домой — и в отрыве от Крис, которая ее гелиевым шариком тянула вверх, опять Ульянку ебучим тяготением к земле прижало. И пиво сразу выветрилось, падла.

Осталась она одна. Во всем космосе одна осталась.

Хозяйка чего, бля? Ничего. Мечтай, дура.

Вот и сбило ее поездом. Сдохла и сама виновата. Знала, что так будет? Знала. Зачем ты мужика этого выкинула? На что рассчитывала? На удачу? На справедливость? Нету в мире ни удачи, ни справедливости, сука ты тупая. Сила вот –это, да, есть. А слабых хавают. Когда ты уже повзрослеешь, когда думать научишься?

По пути остановилась, присела на лавку, открыла телефон.

Что-то все кружилось, и мир расклеивался на бессвязные части. И низкие дома, и зеленые кусты, и пыльные дороги, и люди потерянные, и небо пустое, все в какую-то бессмыслицу превратилось, в обломки разбитой чашки. Не было за осколками, сметенными в совок, больше видно прежнего целого. На хера это все и было? Реально только в мусорку — и забыть.

Стала искать: «Как сделать аборт Вологда».

Предложений было много: «Прерывание беременности от 3700р вакуумный мини-аборт, медикаментозный 4500р, хирургический 4000р, одним днем, без госпитализации». Почитала, сделалось еще хуже. Недорого это все было за такую услугу, удобно и быстро. Слишком дешево за то, чтобы оборвать первую беременность, слишком просто. На Ульянину зарплату таких вон хоть пятнадцать раз в месяц делай. Так можно прямо и сегодня пойти — и чик!

А что? Промыть внутренности хлоркой. Сделать, забыть, начать с чистого листа. Отказаться от квартиры, вернуться к маме, поплакать три дня, ну три недели, ну три месяца. И потом — с нуля. Найти новую работу, найти новую квартиру, начать собирать мир обратно по кускам.

Вакуумный мини-аборт. Горло схватило чьими-то руками в резиновых вонючих перчатках. Мини. Вакуумный. А какой выход? Сейчас с брюхом мыкаться, искать, где подадут, объявления обзванивать? Продавщица в ларек, тридцать тысяч? Воспитательница в детский садик? Тридцать две пятьсот. Может, на панель сразу уже?

Нет. Не для кого оставлять его. Некому.

Был бы Саша — можно было бы посоветоваться. Только он, наверное, испугался бы взрослеть и сам попросил бы убрать ребеночка. Хотя, может быть, и наоборот, запретил бы убирать — неизвестно, как там война на мужчинах сказывается. Но где этот Саша?

Набрала ему. Временно недоступен.

Сожрала плитку шоколада, поломала на квадратики и все квадратики один за другим слопала.

Хорошо, что матери вчера ничего не сказала. Так легче будет притвориться, что ничего и не было. Никаких фантазий, никаких тревог, никакого «а если бы». Нет у нее такого будущего и не было, причудилось просто.

Везло Кристинке: ей было заплакать, как пописать. Со слезами как-то сразу вся дрянь у нее из организма выходила. Пореветь — как подвисший телефон принудительно перезагрузить, раз — черный экран — и новая жизнь, все работает, едем дальше. А Ульяна не умела плакать, и муть в ней копилась, не было такого шлюза, чтобы слить ее разом. Сидела вот, рвала зубами губы изнутри. Нравилась ей на вкус ржавчина, и нравилось, что саднит.

* * *

Ржавая девятка съехала с асфальта и, ухая рессорами, запрыгала по ямам; к маткиному дому асфальт не приходил, надо было по грязи еще повихлять. Хорошо, хоть лето было жаркое, все подсохло, а вот осенью... Одна печаль.

— Украинские формирования испытывают дефицит в мотивированных солдатах, об этом рассказывают те, кто попал в плен к нашим частям, а таких все больше, — с выражением читало радио. — По их словам, зверские действия ТЦК, так называемая «бусификация», когда прямо на улицах Киева устраивают облавы на мужчин, не разбирая возраста, вызывают все большее недовольство на Украине. Среди тех, кого таким образом «бусифицировали» и сразу, без боевой подготовки, забросили на фронт, чтобы отправить в мясные штурмы, уровень выживаемости стремится к нулю. Поэтому практически все пытаются дезертировать. Некоторым везет, и они живыми оказываются в плену у наших бойцов.

Виталя вцепился в руль обеими руками, Татьяна прижимала к груди пакет с гостинцами. Мать выезжала из деревни редко, а в самой Бушуихе один только ларек был с хлебом и водкой, да и в Хорошевском поселковом продмаге выбор был бедный.

Детей оставили в городе, старшая смотрела за младшим. Раньше их можно было к бабке на целое лето забросить, из тины не вылезали, а теперь волоком было не затащить. Повзрослели.

А Сашка бы поехал сейчас с ними. Сашка баушку любил свою, она его и растила, и тащила, пока Татьяна с Виталей каждый на своей работе от гудка до гудка — Виталя на ТРЗ, а Татьяна на птицефабрике.

Бушуиха была рассыпана неровно по обе стороны от речки Лежи, заболоченной и обросшей камышом. Комарам тут было раздолье, местные их не чувствовали уже: едят и пусть едят, только у Татьяны каждый раз распухало и чесалось, за это она Бушуиху не любила. За это и еще за многое.

Бушуиха, если и Зимняк с Горой считать, была домов на двести. Тут и вологодские дачники жили — от города час по трассе — и местные, деревенские. В Зимняке больше уже коттеджи были, ну или хоть покрашено, а на Горе, где маткин дом — обшитые доской избы, от времени все черные.

Дома стояли в проплешинах между лесопосадок, за рощами начинались поля, за полями опять леса, и все было до горизонта плоское, как будто господь эту землю бульдозером равнял. Собирался строить что-то, но отвлекся на что-то более интересное, а тут пока что, в ожидании, все само разной плесенью поросло.

Доехали до дома, Виталя хрустнул ручником, Татьяна закряхтела, выбираясь. Альма смотрела на нее равнодушно, чуть-чуть только постучала хвостом. Дверь была приоткрыта, Татьяна шагнула сразу в сени: пахло сыростью и пропаном, стоял вечный полумрак. Ступени в избу перекосило, они стонали. На приступке, которая к чердаку вела, на газете были разложены сыроежки. В углу ждала взведенная мышеловка. Все как и сто лет назад, когда Татьяна девчонкой была.

Дернула на себя вторую дверь, которая в дом. Низкий потолок, запахи щей и ладана, чеснока и старости. На окнах кружево самодельное. На стене ковер и календарь за восемьдесят седьмой год. Это у матери от отца увлечение осталось, высчитывать, какие годы по числам и дням недели совпадают, чтобы вместо новых календарей старые вешать. В восемьдесят-то седьмом отец и жив еще был, и выглядел вот как на фотоснимке на этом, и Тане двадцать лет было только, она еще на другую совсем судьбу рассчитывала, думала, выскочит замуж и укатит из Бушуихи. Но Бушуиха ее далеко от себя не отпустила.

— Мам!

Не было ее тут. Мухи отчаянно жужжали об стекло, хотели вырваться, а внизу подоконник был усыпан сухими трупиками тех, кто до них пытался пробиться через прозрачную стену, своими мушиными мозгами не понимая, что это стена. Гудел и дребезжал бессменный советский холодильник. С улицы поскрипывал винт еще отцом сколоченного краснозвездного самолетика-флюгера на покосившемся шесте, и откашливался Виталя, затянувшись папиросой.

— В огороде, что ли... Мам!

Это вот привычное чувство: не померла ли хоть? Такое странное чувство, между тревогой, облегчением и стыдом за это облегчение, все в кучу, все за миг.

Обогнула дом, вышла в огород — нет, не померла. Вот на скамье сидит, прислонившись спиной к сараюшке, греется на солнце.

— Мам! Ты оглохла, что ли? Зову-зову...

— Ой. Здравствуй, Таня. А ведь пожалуй, что оглохла.

— Я уж напридумывала тут себе, — сердито признала Татьяна.

— Прости. А я и забыла, что вы едете.

— Продуктов тебе вон привезли.

— А?

— Продуктов! Картошку вон, мясо, крупы. Помидоров!

— Да куда? — мать махнула сморщенной загорелой рукой. — Я и то еще не съела, довольно хоть вам на меня тратить!

— Дак что ты не ешь-то? — недовольно сказала ей Татьяна. — Ты ела бы!

— А не знаю, — улыбнулась ей мать беззубо. — Не хотца.

Татьяна стояла над ней, руки в боки. Запущенный огород — тут раньше капуста росла, а тут картошка — теперь весь был в сорняках, в кашке, в осоке, даже и грядки сгладились. Быстро оно все без человека... Протоптано было только к покосившемуся колодцу. Трава шевелилась, шевелились белые волосы, кричали вороны. Мать зажмурилась, задумалась, словно забыла, что у нее гости.

— Стоко тратисся, Таня. Огурцы купи, картошку купи, помидор купи. А вот же огород-то... — она открыла снова глаза. — Сажали бы, свое бы было. Зачем покупать. Нет, покупать они будут. А огород забросили.

— Зачем огород, когда купить можно? — как маленькой, как глупенькой объяснила ей Татьяна.

Мать вздохнула, посмотрела на нее через прищур. Татьяна наконец присела рядом на скамейку. Мать подвинулась, пуская. Показала на парники, в которых теперь росли одуванчики и чертополох, а мутная пленка вся изорвалась:

— Видишь, что с землей. Я-то сама не смогаю. Смогала бы, был бы тут уж у меня порядок. Это разве дело? Сорняки да бурьян. Борщевик! Тоска какая. Ленитесь вы.

— Это слушать Татьяна точно не была готова.

— Мам! Я на этом сраном огороде всю жизнь в раскоряку! Можно, я хоть сейчас не буду?! И ты себе тут глаукому заработала, и отец тут, это самое, помер! Хоть нам-то по людски можно пожить?!

— Дак отец-то что... Мужики ведь хрупкие, — мать пожевала пустым ртом, причмокнула. — А вот вы богатенькие стали.

Дочь развернулась к ней плечами, грудью — голова отдельно у нее плохо крутилась.

— И так тебе не так, и эдак не эдак!

Мать покивала. Полетел шмель, как маленький беспилотник. Залаяли за рекой собаки, сбиваясь на вой. Прошла по границе между маткиным и соседским участками трехцветная кошка.

— Слышно что о Санечке?

— Не говорят ничего, — ответила Татьяна.

— Тут вот помнишь, капуста раньше росла? — мать указала на невидимые грядки.

— Да помню я все! Она тут всю мою жизнь росла!

— Ну дак вот. Ему когда годика три, что ль, было, Санечке, мы слизней с ним пошли с капусты с этой собирать. В первый раз нам с дедом помогал. И надо было их в банку с бензином. Он и говорит: деда, а им нравится бензин? Воняет же. И вот ему отец твой отвечает: нет, они там дохнут. Он тогда их в банку класть перестал, в карман напихал себе, а потом пошел за забор и выпустил в канаву... — она вздохнула. — И что с парнем стало?

— В мужика вырос, — Татьяна поджала губы.

Мать покачала головой задумчиво, глядя в бурьян.

— Это вот когда его в милиции побили, вот он тогда переменился.

— Татьяна набычилась.

— А что такого? Отец-то поди служил! Виталя вон мой служил даже. Он мужчина или не мужчина? Армия, мам!

— Уйди-ка хоть! — отмахнулась от нее та. — Разницы, что ли, не видишь?

Забрел к ним на звук своего имени Виталя с пустым эмалированным ведром: надо было воды натаскать, раз приехали. Почесал зад в синих атласных трениках.

— Здорово, мать!

Полез через высокую траву к кривой яблоне, с дурацкой печалью оглядывая запустенье. Добрался, сорвал бледное яблоко, укусил, скривился, зажмурился, но продолжил жевать. Потом двинулся дальше в бурьян — к бывшим

малиновым кустам.

— Жалко малину... — пробормотал он оттуда.

— Что хоть ты там бубнишь? — как будто не разобрала Татьяна.

— Малину жалко!

Мать услышала, закивала, заулыбалась, тоже загрустила. Спелись, сердито подумала Татьяна.

— Ой, поди ты, малину ему жалко! Не хватило тебе этой малины за тридцать-то лет! Малины жалко ему, а меня ему не жалко! Впятером в полутора комнатах не хватило тебе? Зимой на сарай гадить ходить! Не хватило? И вот давай, заладили, что одна, что этот! Прицепились к огороду к этому сраному! Да я его ненавижу, понимаете вы или нет, ненавижу! Ведь всю жизнь на нем прогорбатились, то капуста, то картошка, то полоть, то жука колорадского, то слизни эти ваши, парники каждый день туда-сюда, воды натаскай, да сколько можно-то! Это жизнь, что ли то, по-вашему? Нет ведь, ноют и ноют! Ты ведь в первый раз по-людски живешь, у детей у каждого по комнате, в городе, зимой отопление будет, на все хватает, наконец от государства от родного дождались! А он все по малине по своей по червивой! Тьфу!

Виталя, тем не менее, пока он фырчала, обирал себе помаленьку кусты, пихал ягоды в рот. Потом пошуршал к колодцу. Взялся за ворот, отмотал цепь, кинул ведро вниз, оно бултыхнуло где-то в глубине, глухо. Летом вода далеко уходила, сейчас достанет одной грязи. Маткин колодец тоже надо было чистить, она давно просила, но Татьяне было смерть как лень заниматься. Заскрипел ворот и, лязгая цепью, стал вытягивать полное ведро.

— А надо это все было? Вот и дальше жили бы на всем своем потихоньку. Зато было наше, наше, — негромко сказала мать. — А так... На Санечку на моего разменяла.

— Татьяна подскочила как ужаленная.

— Поехали! — завопила она Витале, который втянул голову в плечи еще до этого крика, еще когда бабка свои ядовитые слова выпустила, уже зная, что дню конец.

И, не прощаясь, не дожидаясь, пока муж достанет воды, Татьяна рванулась вон, к машине. Только заворачивая за угол уже, кинула матери, не зная уж, чего еще придумать, как уесть:

— От ведь неблагодарная!

— Та спорить не стала. Отвернулась.

* * *

Еще несколько дней Ульяна просто сидела у себя дома, лежала в кровати, до кухни только доползала и до толчка, жрала чипсы, жрала шоколад, жрала колбасу руками, не мылась, листала рилсы, листала, листала, листала рилсы: обрывки «Камеди», исповеди блогерш, подборки несчастных случаев, милые котята, милые щенята, дети несут всякую сладкую хуйню, челленджи танцев, челленджи липсинка, вся правда о ковиде, вся правда об СВО, вся правда о Путине, вся правда о пришельцах, еще котята, опять собачки, жирафы, вся правда о педофилах, гороскопы, готовка: бесконечный помойный поток, который сначала веселил, потом отвлекал, потом укачивало от него уже, а он все не отпускал, и тошнило, и не было воли остановиться, а только отрубиться можно было, чтобы с утра продолжить. И встать, чтобы поехать в клинику и сделать уже вакуумный мини-аборт наконец, чтобы пустота была, тоже не было сил, так что оно внутри тем временем все нарастало, давило, требовало, и Ульяна зажирала его шоколадом, задабривала чипсами, кормила колбасой.

Крис звонила — скидывала. С мамой — пара слов. Не было ни на кого сил. Все силы ушли тогда: на то, чтобы свет выключить. Себе самой и выключила, получается.

А потом еще раз запиликало.

И Ульяна почему-то сразу подошла, хотя номер был неизвестный, и могли быть мошенники. Просто екнуло — подойти!

— Алло... Уль... Улька...

Это был не его голос, а чужой чей-то... Как будто он ей с того света по медному проводу звонил, и все живое из его голоса по пути отсохло, осталось шелестение какое-то, какое-то шуршание. Но это было именно его голос, Ульяна сразу узнала. Не смогла от неожиданности набрать воздуха и откликнулась тоже сдавленно:

— Саша?

— Улька... Привет... Это я... Смотри... Вспомнил... Вспомнил номер... Это я... Это мне дали... Позвонить... Я просто свой-то проебал...

— Саша, ты как?! Ты где?!

Она вскочила на ватные, отвыкшие жить ноги, забегала по своей клетке. Сердце — трррррр, пульс двести, кишки скрутило от ужаса — судьба разворачивалась, перерешалась по-другому, и Саша, Саша оказался живой, а она его похоронила уже, сука, сколько раз похоронила его, и ребеночка его, не спросившись, выскоблила, а он вот он, и ребеночек жив, и все еще можно отыграть назад!

— Я... Я тут... Вроде, в Москве.

— Что ты там делаешь? Господи, Саша, я думала... Я боялась... С тобой все в порядке?

— Со мной?.. Со мной в порядке. Меня... Меня тут подранило, короче... Я в Москве. Я в госпитале.

— Почему ты не звонил? Почему не написал? Мы знаешь, как тут все волнуемся!

— Да? — растерянно прошелестел он. — А я просто только что проснулся. Я спал.

— Ну слава богу! Слава богу!

— Уля... А ты приедешь ко мне? Я по тебе соскучился...

— Я приеду! Я приеду! А куда ехать?

— Вот. Да... Я дам трубку тут... Другу. Уль... Он тебе скажет. Это его телефон. Мне отдохнуть надо просто. Ладно?

— Саша! А ты...

Но уже ушел телефон к другому человеку, и он сообщил Ульяне, что Саша лежит в Подмосковье, в госпитале Вишневского, в филиале. Этот человек тоже странный был, как и Саша, но потверже, поуверенней. Ульяна забегала по квартире, искала ручку, чтобы записать, умоляла, чтобы не отключались, успела, нашла карандаш, нацарапала адрес, отделение. А перед тем, как повесить трубку, этот человек шепнул Ульяне, что Сашка тяжелый, и что если она едет, то пусть уже едет, не откладывает.

Потом стало тихо.

Ульяна полчаса стояла в душе. Выскочила и первым делом — проверять, было ли это вообще? Не показалось, было.

Тогда она набрала матери. Вывалила на нее все сразу, мешая и путая, тарабаря, запинаясь, заодно сама себе в первый раз вслух рассказывая свою историю — не обрывками, не картинками, а человеческими словами. Сначала про Сашу, потом про увольнение, в конце про беременность, потом снова про Сашу и про беременность опять.

Мама только охала, жалела ее. Пыталась вклиниться, но Ульяне сначала нужно было просто выговорить это все, потому что выплакать-то это она не могла! У нее прямо уши заложило, как у тетерева на току, одну себя и слышала. И только когда поняла, что два раза уже все повторила и пошла на третий круг, тогда остановилась отдышаться.

— Счастье-то какое, Ульяш... Счастье-то! — сказала мама.

— Счастье? — механически за матерью по слогам повторила Ульяна.

Больше оно ощущалось как пиздец. Как тыща вольт. Как в прорубь на Крещение. Как ЕГЭ, который, если не сдашь — иди вешайся.

— Говорят, он тяжелый.

— Но живой ведь! — возразила мама.

— «Тяжелый», это что значит? Сказали, не затягивать.

— Ну... Кто знает. Не сказали же «при смерти».

— Что мне делать-то, мам? — беспомощно спросила Ульяна.

Вот теперь она сама не хотела решать. Она в этом всем и так слишком долго проварилась одна. Нужно было услышать человека старше, опытнее.

— Ну что-что. Надо ехать, Ульяш.

— Страшно, — призналась она.

— А что ж делать? Не ехать? У тебя же ребеночек его. Носишь. Ничего и не страшно. По-христиански это. Надо.

— А если он умрет, мам?

— Ну прямо и умрет! Не умрет. Надо повидаться, надо поддержать парня. Ну? Хочешь, я с тобой поеду?

— Нет уж.

— Скажешь ему, что беременная. Он, знаешь, как жить сразу захочет.

Обе помолчали. Странно было молчать по телефону. Какой-то мертвый шум стал заполнять их тишину, копился, надо было его скорее разрядить. Обе, может, думали об одном, но мать, хорошо, сказала первой:

— Вам бы зарегистрироваться надо, вот что.

— В смысле?

— Да в прямом. Зарегистрировать отношения. Расписаться. Не понимаешь?

— Не знаю.

Ульяна, конечно, все понимала. Но это ей было трудно произнести. Мама тогда помогла ей опять.

— А что такого? Тебе ребенка воспитывать его. А там от государства, между прочим, положено. Выплаты. Семьям участников СВО. И вот если случится с ним что...

— Ты только что говорила, что с ним все хорошо будет! — запротестовала Ульяна.

— Послушай... Ты взрослый человек, либо нет? Дай бог, все будет хорошо. А если не будет? Как ты будешь воспитывать-то, растить ты его как собираешься?

— Я не хочу об этом думать, ма!

— А надо об этом думать! Обо всем думать надо, в твоем-то положении, — мамин голос окреп, она, видимо, по-родительски уже промотала три сценария Ульяниной судьбы вперед, просчитала и вынесла определение. — Ты ему сейчас кто?

— Никто.

— Вот именно.

— Еще послушали молчание эфира. Ульяна вздохнула.

— Это как-то, знаешь, все-таки... За этим ехать... Жуть какая-то.

— Ты не за этим едешь. Ты не ради себя.

— Ну да.

— А что такого, Ульяш? Тебе положено! У тебя парень — участник. Ты невеста его, по факту. Положено же?

— Мам...

— Вот тебе и мам. Гляди, пока пузо не выросло. А там еще мать его узнает... Ей-то, поди, скоро сообщат, если уже не.

От упоминания о Татьяне Николаевне у Ульяны нутро желчью залило, загорчило во рту. Заскребла кожу ногтями. О Татьяне она не думала вообще, пока мать не сказала. Вдруг стало ясно: надо ехать точно, и быстро нужно ехать, иначе захлопнется обратно эта дверца, захлопнется и исчезнет, одна кирпичная стена останется, и не из чего уже Ульяне будет выбирать.

— Да как я поеду-то? Где я там жить буду? Меня уволили же. Я на мели вообще.

— А у наших московских и поживешь. У теть Марины.

— Я их когда видела, мам? Двадцать лет назад?

— Ну дак и что? Она моя сестра, так-то.

— Двоюродная.

— Ну и двоюродная. Все одно, кровь.

— Думаешь, пустят?

— Пу-устят. Я позвоню. Вот прямо договорим и наберу им.

— Спасибо, мам.

Но когда мать отсоединилась, силы все тут же ушли, как вода в песок. Плясала Ульяна на нитках, казалась живой, а отпустили нитки — превратилась в тряпку. Скукожилась на матрасе, стала сама эмбрионом. Имеет хоть она вообще право это все сделать?

Нет, нельзя было думать о том, что Саша может умереть. Нельзя думать о деньгах. При чем тут деньги? Деньги тут ни при чем.

Ночью открыла глаза. Нашарила телефон. Подтянула к себе. Открыла поисковик, с искусственным интеллектом, который Крис ей поставила. Потерла подушечки пальцев. Думала, как правильно спросить. Виски пульсировали. Она посмотрела на луну за окном. Луна целиковая висела, красная и дурная. Луна ее и разбудила, наверное.

Стала вбивать в поисковую строку запрос: «Сколько гробовых положено вдовам участников СВО?», потом застыдилась слова «гробовые», успела передумать и просто «выплат» написать, прежде чем запрос отправить, не спалилась перед американской ИИ-шкой.

Та мигом разложила все по полочкам, лучше любых Госуслуг. «Президентская выплата 5 000 000 рублей, делится между вдовой и родителями; единовременное пособие Минобороны, 5 524 892 рубля, делится между вдовой и родителями; страховая выплата от ООО «Согаз», 3 400 000 рублей, делится между получателями». Если вдова бездетная, ей треть, если с ребенком, то от всего половина. Нули, нули, нули. Обнуление какое-то. От нулей закружилась голова, замутило.

Неужели такая вот я мразота, спросила у себя Ульяна.

А там еще вниз дальше шло: региональные выплаты, от миллиона до пяти. И еще какая-то мелочь насыпана. 11 530 рублей пенсия вдове, если погиб при исполнении. И вот еще вдове — ежемесячные выплаты. И еще — льготы всякие. Это золотое дно какое-то было. Знай, греби.

Ульяна поднялась, пошла в санузел. Встала перед зеркалом и удивленно осмотрела себя в нем. Кто такая? Залепила себе пощечину — то ли чтоб от боли проснуться, то ли чтоб от боли живой себя почувствовать, то ли наказать себя. Но больно не было.

Она просто делиться со мной не захотела, сказала себе Ульяна.

Татьяна Николаевна. Она просто не захотела со мной поделиться. В этом все дело. Она-то эти цифры, небось, раньше изучила. Это я, дура суеверная, боялась заглядывать. А она жесткая баба. Поэтому и в семью не пускает, а не то что я в блядюшнике там... Это отговорки все, она меня просто ядом прыснула, чтобы парализовать.

А что, правда, разве Ульяна тут чего-то такого просила, что ей не причиталось бы? На чужое позарилась она, что ли?

Нет. Она просто хотела по справедливости. Только законного.

Того, что ей положено. Ее долю.

Равную.

Облегчилась, умылась, вернулась. Проворочалась всю ночь, уснула только под утро. Красная луна мешала.