Стояла Ульяна на улице. В ушах звенело. Во рту было солоно. Разжала кулаки и поняла, что один ноготь сломан. Ухало и ворочалось что-то в грудине.
Маячила перед ней Татьянина перекошенная, свекольная харя, эти свиные глазки злые и глупые под белесыми ресницами, зубы желтые и редкие, жгло запястье от ее сальных пальцев, от ее цепкой хватки, как от борщевика, и запах ее — кислый, дурной — все еще лип, не рассеивался.
Там, в квартире, Ульяна просто опешила, просто по-человечески охуела от этого бешеного натиска, от этой ненависти, которую она ничем не вызывала и не заслуживала. Там не хватило ни слов себя защитить, ни наглости, ни времени. И сейчас Ульяна, пытаясь отдышаться, рассказывала себе, что это она просто решила не опускаться до уровня Сашиной матери, до ее мерзкого базара, до запрещенных, нечестных ударов — и осталась выше этого всего. Но чувство было такое, что ее испачкали, чуть ли не что изнасиловали. Будто бы она вслепую проиграла что-то очень важное, может, честь, а может, надежду — и только теперь узнала, что вот такая была в этой игре у нее была ставка.
И как-то особенно гнусно было, что Татьяна ее именно перед фотографиями сына захотела унизить, а тот никак не смог Ульяну от своей матери уберечь. И обвинения эти ее... Она разве за деньгами туда пришла?
Что деньги?
Ей просто нужно было себя в этом во всем не одной почувствовать. Нужно было услышать, что хотя бы теперь, с Сашиным ребенком внутри, ее принимают. Одной ей было страшно его оставлять; хотелось увериться, что не только ей в целом свете нужен этот ребенок, от которого пока еле тень из будущего, только одно смутное ощущение под ложечкой, у которого еще ни глаз, ни улыбки, и из документов-то — только две полоски синие, а он уже готовится всю Ульянину жизнь под себя перепахать и перестроить.
Ульяна это зерно ей в двух ладошках несла, не дышала, своей родной маме еще не успела сообщить, Сашина первой узнала: примите, Татьяна Николаевна! Как кошка новорожденных котят хозяевам тащит. И вот тебе вместо благословения: помоев ведро. С ходу про деньги. И это: что делать собираешься? Такая вот подсказочка, для тупых. Ну не сука?
Наконец она подумала о Саше. Набрала ему. Никого.
С Сашей они о детях не заговаривали, Саша сам-то еще был безусый, Ульяну называл своей первой серьезной историей, а чем такие истории обычно кончаются, как будто бы не догадывался.
Хороший он, Саша. Трудновато его было прямо уж всерьез воспринимать, потому что на три года младше, потому что работы нормальной у него не было — круглое катаем, плоское таскаем, такая вот у нас занятость, а и из образования — школа да путяга; это тебе не принц на БМВ, не из тех, от кого веет стабильностью. Из хорошего в нем, по сути, только беззлобность была... И как он только с этой своей беззлобностью на войну подписался? Мамка прожала.
Должна Ульяна такому мальчику ребенка рожать?
А если он там убитый лежит — тогда должна?
Если от него только это вот и останется, от Саши — вот эта половина, которая в ней растет, а больше ничего? Вот если так и не найдут его? Или если найдут и домой пришлют в черном пакете? Тогда как?
Тут Ульяна уже шла по улице, вслепую шла, наобум, в самый последний момент уворачиваясь от людей и машин. У нее было свободное время — не думала, что так скоро кончится разговор со свекровью. Ноги сами вынесли ее к ТЦ: там она обычно утешалась всегда чем-нибудь.
На площади стояла тачка с мороженым. Разморенная солнцем продавщица лениво пропускала через себя очередь. Ульяне вдруг остро захотелось шоколадного, подсластить горечь. Странно: она вообще-то к сахару относилась спокойно, а тут как будто кто-то взял ее за шкирку и поставил в очередь.
Набрала Саше.
Взгляд пристал к здоровенному рекламному билборду, который первым встречал всех перед торговым центром. Билборд был синий, как задник у новостной программы по телеку, и по нему тоже развевался триколор. А на переднем плане стоял парень в киношном каком-то камуфляже, и смотрел вдаль, мимо Ульяны, красивыми глазами. Он, наверное, и весь был красавец, но его лицо скрывала балаклава, поверх которой был надет лакшери-шлем с пылевыми очками, как у американских спецназовцев в кино. Где они такого нашли? На Сашиных фотках солдаты по-другому все были упакованы, в простое.
Еще на плакате были буквы, про то, что нужно было присоединяться к своим, и цифры — 5500000, это рублей, и это только за первый год службы. В руках у красавца был автомат, тоже особенный какой-то, тоже красивый.
Пять миллионов пятьсот тысяч, прочитала внутренним голосом Ульяна. Это вообще сколько? Квартиру за четыре можно взять, если попроще и на выселках, и жить себе в ней спокойно всю жизнь. А вот если это на семьдесят тысяч разделить, на месячный ее доход, с чаевыми если, это сколько? Семь на семь — сорок девять, семь на восемь — пятьдесят шесть... Восемьдесят месяцев. Это что же, как семь лет ей пахать? Получается, семь. А охраннику какому-нибудь, у которого край — тридцатка в месяц выходит, — вообще лет пятнадцать.
Вот они, деньги-то. Деньжищи. Здравствуйте, Татьян-Николавна.
— Женщина, очередь задерживаете, — строго сказала мороженщица.
Ульяна очнулась. Оказалось, не ей. Впереди застряла бабуська какая-то, не могла свои копейки посчитать. Смотрела в заскорузлую расчерченную ладонь: там лежали кругляшки белые и желтые.
— Ба, тебе чего? Давай помогу, — предложила Ульяна.
— Расплываются, — беспомощно призналась бабка. — Я «Советское» вот, в стаканчике. За сто рублей.
Ульяна, как сорока клювом, наклевала своими ногтями у нее из пригоршни монет, еще от себя пятак добавила, осчастливила бабку. Тогда дошла и до нее очередь.
— Мне шоколадный рожок, магнум.
Лизала она этот рожок, воздух пах бензиновой гарью и сиренью, теплый ветер шевелил березовые веники, солнце было не яростное, а аккуратное. Вот в такие дни казалось, что жить стоит. Мороженое работало, как мороженому и положено: примораживало и подслащивало.
— Да на хуй ты иди просто, и все тут, — сказала Ульяна последнее слово в ссоре воображаемой Татьяне Николаевне. — Чисто назло тебе рожу.
Военкомат стоял на Челюскинцев, за забором, за елками, и с виду был как обычный четырехэтажный дом, сложенный из белесых и коричневых кирпичей. Не было в нем ничего ни торжественного, ни зловещего. И забор был невысокий, прозрачный, сваренный из тонких железных прутьев, как будто просто парк огораживал. Это был начальственный военкомат, областной. Городской, на Мальцева, обшарпанный и замызганный, Татьяна уже исчерпала: там, знай, отнекивались. Послали ее сюда вот, этажом выше.
Рядом с воротами только плакат торчал: «Верю в себя, думаю о будущем, служу России!», и четыре бойца на нем в бронежилетах и чудных касках с квадратными очками, вроде мотоциклетных. Плакат был синий, форма зеленая, флаг красный, но дожди все это выстирали, и стало оно все голубым и розовым, и лица у солдат стали неразличимые, как на черно-белых снимках с позапрошлой еще войны.
У крыльца курили и хорохорились обритые пацаны, курили и перешучивались пузатые дядьки в коротких зеленых курточках с погонами, молча смотрела в пустоту чья-то зареванная мать; приехали семьей провожать мужика с испитой харей — зашуганные белобрысые дети, хмурая баба в теле, все молчали.
Татьяна двинула через них всех напролом, по проторенной. Дежурному строго сказала, что в канцелярию, в канцелярии — что уже подавала заявление, когда три недели с Сашкиной пропажи прошло, и что у заместителя военкома уже была, поэтому ей теперь к самому военкому уже нужно. Там ей сразу отрезали, что к военкому ей не попасть, но зам примет заново, ладно уж, раз пришла.
Пошла по памяти по коридорам бежевого цвета — чуть с розовым, как будто каплю крови капнули в краску; поднялась на этаж, села в очередь, стала смотреть плакаты и портреты. Путин молодой там хмурился в военно-морской кепке с ушами, беззвучно кричал «Ура!» строй морпехов, тянули мысок на кремлевском параде гвардейцы. В углу притулился дистрофичный манекен в противогазе и в форме такой, как у Сашки была, когда прощались — мешком; а камуфляж дурацкий, ничего-то он и не закамуфлирует. Видимо, поставили для красоты.
Перед Татьяной грядкой сидели тетки, и все чем-то на нее похожие. Кряжистые, красномордые с огородов. Пахло луком, женским потом. У одной в ногах был пакет, из которого коньяк выглядывал, у другой — коробка конфет. Татьяна пришла с пустыми руками. Она тут никого подкупать не собиралась. Ей все было и так положено.
Вызвали.
Кабинет был шпоном оклеен, за спиной у зама — Путин в костюме и на фоне флага, заматеревший — лет уж пятнадцать как с моряцкой кепки прошло; столы как школьные парты, за одной — сам заместитель военкома, желтый, жилистый, усатый, за другой — еще какой-то военный, гладко выбритый и помладше, покруглее, порозовей: у зама тоже свой зам есть. Перед усатым стол был свободный; гладкий сидел перед компьютером с черным экраном, с обратной стороны чем-то похожим на надгробие.
— Когда заявление подавали? — спросил усатый.
Все он, конечно, за десять дней забыл — и Татьяну, и за кого она просила. А вот она его хорошо помнила.
— Месяц прошел, — сказала она. — Больше.
— Лазаренко? — повторил гладкий, стуча по черным клавишам.
— Лазаренко Александр Витальевич. По телефону просто не говорят ничего.
— Дак нету пока информации, товарищ подполковник, — не Татьяне, а начальнику своему объяснил гладкий. — Ну вот последнее, что есть — двадцать девятого мая две тыщи двадцать пятого года отправился на выполнение бэ зэ в районе населенного пункта Часов Яр, в составе мотострелковых подразделений второй армии, а именно...
— Это я все знаю. Но что с ним случилось? Случилось-то что?
— Ну вот я вам читаю, что у меня написано.
— И в части ведь не говорят, понимаете?
— Ну нечего им сказать если. Что вы хотите, чтобы они вам сказали?
— Что живой.
— Ну тут... — развел руками подполковник.
— Или, если случилось что, пусть тоже скажут! Просто вот так вот — не знать, это тяжело, понимаете?
— Понимаем-понимаем.
Зам зама встал, потянулся, стал шарить по ящику, нашел там пластмассовую красную зажигалку, чиркнул колесиком, кремнем запахло.
— Перекур, Пал Семеныч?
— Ага, минута, — мигнул ему начальник.
— Что это за отношение? — возмутилась Татьяна. — Я вам сына своего доверила!
— Послушайте... Татьяна... Николаевна... — он сверился с бумажкой. — Это же война, что вы как маленькая? Мы его что, не ищем? Ищем. Найдем — сообщим. Вон у нас некоторые по полгода ждут, и ничего, терпят. А кто и больше!
Он тоже стал подыматься, давая Татьяне понять, что разговор кончен, а та упрямо сидела, ей нельзя было на этом уходить. Теряя уверенность в своей силе, она засуетилась:
— Ну тогда может хоть справочку дайте, может?
— Какую вам справочку?
— Что пропал без вести. Мне вот в фонде сказали, что без справки ничего не могут сделать.
— Так он пока что не пропал без вести, — уже достав сигаретную пачку из кармана и в нетерпении нюхая табак, ответил подполковник. — В каком это фонде?
— Чтобы страховые получить.
— А... Ну да. Страховые, — он невесело улыбнулся, будто бы сразу разочаровавшись в Татьяне. — Ясненько. А что вам, к спеху?
— Да ведь дело в том, у нас ипотека оформлена, — тут уж совсем затараторила Татьяна. — Саша, Александр, нам должен был каждый месяц денежку посылать, с получки. — А теперь второй месяц пошел. А у нас все посчитано, понимаете? Платить надо, банк же требует... Была бы справочка, мы бы хотя бы страховые получили, закрыли бы. Как нам полгода-то ждать?
— Понабирают ипотек и канючат, — недовольно покачал головой гладкий. — Денюшка да денюшка... Он там долг выполняет, между прочим! Перед страной.
— Я понимаю, что долг, я разве говорю... Мы гордимся!
— Ну дак. А мы вам ничего не можем пока что дать, — развел руками подполковник. — Справку. Потому что он у вас не без вести пропавший, а безвестно отсутствующий.
— Так это разве не то же самое? — вскрикнула Татьяна, решив, что над ней издеваются.
— Разные вещи! — тоже повысил голос гладкий. — Есть процедура. Пропал-то он пропал, но справку можно дать, только если его не нашли. А пока ищут, не можем дать. Ищут пока, ясно вам? Они там еще ищут, а вы тут уже все, крест на сыне ставить!
— Я не ставлю! Я не ставила и не ставлю!
— Ну вот и все тогда. Вот и ладушки, — примирительно сказал усатый.
— А как быть-то? — растерянно и просительно выговорила Татьяна.
— Ну... — подполковник уже стоял у двери, уже открыл, уже приглашал рукой в провал Татьяну. — Если нас ждать не хотите, через суд можете. Но это тоже не быстро.
— Сына отправила, понимаете? — совсем сдалась она.
— Дак ясное дело, что сына, — усатый опустил углы губ книзу. — У нас ведь тут все чьи-то сыновья!
Курили опять каждая свое, ароматное, смотрели на далекие кресты за рекой, прозрачное небо нигде не кончалось, по проспекту за домами урчали машины, а воздух был той приятной температуры, при которой можно было забыть о дурацком, вечно то мерзнущем, то потеющем теле и думать, что ты есть просто безоболочковая душа. Такого времени в Вологде хватало за год от силы — на месяц, и очень жалко было просиживать его в подвале.
Крис не умела долго обижаться. На следующий же день память у нее обнулилась, и она уже снова выдавала Ульяне свой суточный отчет.
— На дачу, короче, зовет, — рассказывала она. — На выхи. С родиками, типа, знакомиться.
— Ого. Реально?
— Прикинь.
— Ну че, прогресс! У Тельцов, кстати, прогноз хороший на романтику на этот месяц, я для тебя посмотрела.
— Сплюнь-ка.
Ульяна послушно сказала «тьфу-тьфу-тьфу», улыбнулась Кристинке и провела рукой по ее вороным волосам. У нее тоже никогда не получалось долго злиться на Крис.
— А ничего, что он недогадливый?
— В смысле?
— Ну что это... Говорит, скажи, если надо что-нибудь будет...
— Слуш... Хоть интересуется. Есть материал, работать можно.
— Ну дай бог, че.
— Воистину!
Кристина засмеялась и перекрестилась в шутку на крестовое соцветие Успенской церкви за рекой.
Кристине было двадцать пять, Ульяне — тридцать. На пять лет больше всяких, нестыковок с мужчинами, то по одному, то по другому поводу несложившихся паззлов: незаслуженных обид, невыполненных обещаний, непрощенных обманов, неоправдавшихся надежд. На пять лет сложней поверить в то, что именно на этот раз получится, и что случайный человек окажется неслучайным, и что кончится уже затянувшаяся дурацкая стадия куколки, и что настанет уже наконец-то долгожданная стадия бабочки. Но Кристинкина щенячья радость, ее детская готовность, обнулив списком все предыдущие разочарования, опять поверить в то, что на сей-то уж раз все точно будет взаправду, перекинулась и к Ульяне, и ей стало за подругу тепло и волнительно. Не было зависти. Было такое пожелание: пусть хоть у кого-нибудь из них двоих выйдет по-человечески.
Докурили. Набрала Саше.
Постояли еще немного, воткнутые каждая в свой телефон.
— Ютуб вообще не пашет, — пожаловалась Ульяна.
— Бабуль, ну ты че, — отвлеклась от своего Кристинка. — У тебя випиэна нету, что ли? Дай поставлю. И Ютуб будет летать, и запрещенка всякая. И еще тебе ИИшку поставлю америкосовскую, чатик. Он все ищет, что Яндекс не дает, и менты не узнают. А то эти ща вообще запретят все, ни порнушки тебе не будет, ни Инстаграма, одни Госуслуги, и все, пиздосики.
— Вот прям заебали уже, реально, — согласилась Ульяна, отдавая свой телефон.
Кристина потыкала там куда-то своими кошачьими подушечками, убрав коготки, сделала из губ букву «о» — задумалась.
— Тебе какую страну выставить? — спросила она. — Типа, ты откуда сидишь?
— Кроме России?
— Ну нормальную выбери себе какую-нибудь. Штаты? Францию?
— А... — подумала Ульяна. — Ну давай Францию.
— Отличный выбор, — пыхнула дыней Крис. — Все, считай, ты уже там. Телепортировалась.
— Прикинь, реально бы так можно было. Раз... И в Париж.
— В Хуиж, — сказала Кристинка. — Не в этой жизни.
— Ну, значит, хоть так, — Ульяна приняла у Кристины налаженный телефон. — Мерсишки.
День был весь пустой, летние пятницы всегда такие; кто попроще — по деревням, по огородам, полет-поливает, кто при деньгах и при власти — в заказниках и угодьях вымещает на зверье свою злобу. Спа-салоны зимой жир копят, когда на улице дрянь и мрак.
Но часов в семь лязгнула наверху дверь, и на лестнице раздались шаги — каменная поступь пьяного человека. Ульяна повернула голову, и увидела лакированные ботинки. Блестящие. Размера они были сорок шестого, наверное.
Потом тяжелая башка пролезла в подвал — как лиса к полевым мышам в нору заглянула. Принюхалась и широко растянула жирные губы: якобы улыбка. Рот был большой. Понравилось башке, что она там увидела.
В костюме, в галстуке. Рубашка на пузе колоколом. Выбритый.
— Здравствуйте, красавицы! — так он это сказал, что захотелось ответить ему «Здравия желаю!», хоть он был и в штатском.
Как будто бы веселый, но к этому веселью никак было не подключиться. Может, потому что глаза не смеялись, а может, потому что это веселье вообще было только ему одному понятно. Кристинка улыбнулась вежливо, Ульяна не стала. Район центральный, вокруг много всяких учреждений разбросано, и не во всех работают добрые люди.
— Массажик бы мне. Спина забилась. Сделаете? — он повел буграми; плечи у него были борцовские.
— Спину тыща семьсот, — назвала Ульяна. — Общий если, три тысячи. С прогреванием три семьсот будет.
— Давай тогда общий, с прогреванием, по максималке, — он осклабился теперь именно Кристине, больше не глядя на Ульяну. — Только уж прогрей как следует.
Крис спрыгнула с дивана и убрала телефон в карман своего рабочего комбинезончика. Комбез сидел на ней славно, точно по всем ее округлым линиям, хотя и был серьезный, даже строгий скорее — такой, как медицинским работникам положено.
— Проходите в массажный кабинет, пожалуйста, — промяукала она. — Там предбанничек, можете раздеться, и на стол.
Клиент протиснулся мимо Ульяниной стойки, обдав ее тяжкой смесью пота, перегара и въевшегося, прогорклого сигаретного дыма: выглядел прилично, а пахло как от водителя маршрутки. Взглядом окинул еще раз ресепшен, цепко, как будто запоминал — так, тут вход, тут телефон, кабинетов раз, два, три... И нырнул в массажку, больше ничего не сказав.
Ульяна осталась за стойкой у компьютера. Сняла трубку, набрала начальнику.
— Анатолий Сергеевич? Ага. Ульяна. Ну вот еще один. Три семьсот, целиковый. Ну получается двенадцать тысяч сегодня только. Ну как есть. Ну а я что сделаю? Да. Лето, ну. И то! Да я понимаю. Закрою, ага. Ну все.
Когда клиент за три семьсот берет, ему и на чай триста несложно кинуть. Чаевые они пополам с Крис разделят, как обычно. Ерунда, конечно, но все-таки. На мороженое.
Ульяна стала бесцельно водить мышкой по экрану. Потом вбила: «у меня пропал парень на СВО что делать». Насыпало ответов, из десяти первых девять были одинаковые: «Как связаться с бойцом СВО, который пропал без вести или не выходит на связь. Алгоритм действий».
Алгоритм действий. Алгоритм действий. Почему именно алгоритм, почему это странное механическое слово для такой ситуации? Чтобы успокоить, может? Алгоритм был такой: убедитесь, что боец действительно пропал без вести, а не просто остался без связи. Подождите месяц или шесть недель. Обзвоните горячие линии Минобороны... Фонд поддержки участников СВО... Военный комиссариат... Потребуется свидетельство о заключении брака, если обращается супруга, или свидетельство о рождении, если обращаются родители...
Родители или супруга. А она Саше кто?
Да никто.
И тут в глубине, за закрытой дверью массажки, глухо взвизгнули. Ульяна оторвалась от бесполезной инструкции, обернула ухо. И снова. Девчачий визг.
Ульяна привстала. Там что-то происходило за закрытой дверью, чего точно не должно было происходить.
— Крис? — позвала она. — Все в порядке?
Та не отвечала, и Ульяна выпрыгнула из-за стойки, зашла в коридор. Но тут дверь массажного кабинета сама распахнулась, и Кристина выскочила наружу — перекошенная, с круглыми глазищами.
— Скажи ему, Ульян! Скажи ему!
Она бросилась к Ульяне, полезла к ней, как к мамке, прятаться. А за ней вылез клиент — огромный, с рыжим волосом по груди, по барабанному пузу, на слоновьих тумбах-ногах и с гуттаперчево покачивающимся вздернутым членом. Член целился в них обеих. Ульяна убрала Кристинку за спину, отгородила собой коридор.
— Мужчина! Оденьтесь немедленно! — строго и холодно, как воспиталка в детском саду, приказала ему Ульяна.
— Да что ты, глупенькая, испугалась что ли? — сквозь Ульяну, не замечая ее вообще, обратился к Кристине клиент. — Ну давай я штуку еще накину, чтоб веселей пошло!
— Скажи ему, Ульян! Скажи, что у нас тут не дрочильня! — задыхаясь, попросила Кристина.
— Оделся и на выход, — раздельно произнесла Ульяна.
— Да что я попросил-то? Только и попросил ручкой подергать, хосспаде-боже-мой. А вы начинаете тут.
Он не уходил, он смеялся на ними, скалился, и член у него не падал от Ульяниной строгости — наоборот, она его подзадоривала, что ли.
И от испуга, или от его самоуверенности, или от того, что он так откровенно на них обеих как на мясо глядел, Ульяна заорала на него так, что у самой в ушах заложило.
— Живо портки надел и вон отсюда! Тут тебе не бордель, ты не понял что ли?!
— Это как так? Везде бордель, а тут вот не бордель?
Клиент сделал еще шаг к ним. Крис не выдержала и сбежала за стойку. Ульяна скрестила руки на груди и стояла на месте. Бешенство за то, что ее опять в шлюхи записали, не давало отступить.
— Мне полицию вызвать?!
— Это его еще больше развеселило.
— Это я тебе полицию вызову, курица ты тупая. И санэпиднадзор еще. И прикроем вашу шарашку в два счета. Не будет у вас домика, пойдете на трассу трудиться.
Она выхватила телефон, сделала вид, что ловит, попикала кнопками. И вот только тогда он развернулся и пропал в проеме. Ульяна обернулась к Кристине: не ссы, прорвемся, не таких видали и уделывали. Кристинка улыбнулась ей жалко и благодарно — но из-за стойки, пока точно все не кончилось, вылезать не торопилась.
А оно ничего и не кончилось.
Этот снова выпер в коридор. Опять голый. А в руке держал красную книжечку, ксиву, и пихал ее в лицо Ульяне. В ксиве была его харя и прыгающие буковки: вроде как губернатор, что-то там управление, печать, подписи.
— Читать умеешь? Читай.
Не могла Ульяна прочесть все эти значки, они у нее оплавились и слиплись. Но смысл и не из них складывался, а из орла на обложке, из орла на печати, из слова «управление», из наглости этого мужика и из его бесстыдства.
— Ну что, поверила? — он щелкнул удостоверением у нее перед носом.
— Мы тут правда эти услуги не можем оказывать, — тихо сказала Ульяна, горло у нее сдавило. — Ну правда.
— Ну вот, послушай теперь. Не залупалась бы ты, милая, я б, может, и ушел. А теперь не уйду. Если она не хочет, — клиент окинул Ульяну оценивающим взглядом, — можешь подменить подругу, разрешаю. Минута на размышления.
Развернулся; заходили важно обвислые ягодицы — он неспешно прошествовал обратно. Скрипнул под его центнером массажный стол.
— Пиздец, — прошептала Ульяна, оглядываясь на Кристинку.
— Это кто вообще?
— Да кто-кто! Что ты как маленькая-то? Оттуда! — она кивнула вверх.
Развернулась к Кристине все корпусом, уставилась на нее. С такой ксивой человек мог, конечно, и прикрыть их салон. Мог и похуже чего. Тут в полицию, действительно, без толку было. Тут только одна надежда оставалась — что ему лень станет возиться. Но по его запавшим глазам, по толстым скривленным в улыбку губам Ульяна понимала: этому будет не лень. У этого азарт загорелся: унизить.
— Крис... — Ульяна наклонила голову.
— Что «Крис»? Что «Крис»?! — отчаянно зашептала та. — Я не буду! Я не хочу! Он мерзкий!
— Мерзкий, — согласилась Ульяна. — Я что, говорю, что не мерзкий, что ли? Просто нам тогда все, Кристин. Хана.
Вот сказала это вслух и только теперь до самой это дошло, и стало страшно по-настоящему. Что ей, сложно что ли, вдруг подумала Ульяна. Он и просит-то... Ну и пошла бы и передернула ему по-быстрому, что целку-то из себя корчить? А если реально закроют? Она положила руку на живот. Тогда что? Куда? За квартиру платить как? Ее-то саму, Ульяну, кто пожалеет?
Бессилие, вот что она чувствовала. Это было как выйти на пути перед летящим товарняком на сто вагонов, в десять тысяч тонн, который гудит тебе предупреждающе, но который точно не остановится. Ульяна знала, что они даже когда сбивают людей, не останавливаются, смысла нету. Пык — и дальше: на станции помоют. И ведь это Кристинка ее на пути вывела.
Дура.
— Я не буду! Я не шлюха!
— Девочки! — проревел из массажки человек. — Остыва-аю!
Кристинка заплакала.
— Ну и я не шлюха, — вздохнула Ульяна.
Она — левая рука на животе — двинулась в коридор, по коридору, на деревянных ногах. Встала на пороге массажного кабинета. Посмотрела на его разваленные мяса, на его съехавшие брылы, на заплывшие зенки. Затошнило от омерзения, даже испуг отпустил.
— Сегодня больше не работаем, — сказала она негромко, но уже окончательно, и щелкнула выключателем, отрубая свет. — Надел портки и вышел.
Зато почувствовала себя человеком.
Татьяна зашла первая, Виталя сзади. Повела головой вправо-влево, думала за очередь придется биться, но людей никого не было. Тумба с экраном по выдаче талончиков ненужная пылилась. Тумба была корпоративного кумачового цвета, как и стойка со служащей, как и у служащей галстук ее кокетливый на подобие пионерского, как и банковский герб у нее над головой. Потолок был низкий, грязный, пенопластовый, разлинованный на квадраты, и вместо одного зияла квадратная дыра.
Служащая скучала, тыркала что-то в телефоне.
— Так! Женщина, — поздоровалась Татьяна. — Мне тут из вашего банка звонят все время, и смски. Что я просрочила выплаты. Сегодня уже только два раза звонили!
— Покажете?
Она передала этой кумачовой девке свой телефон, показала смс-угрозы из банка. Та почитала.
— Ой. Ну значит, вон туда, в отдел ипотечного кредитования.
Отдел весь был такой: красный стол и два пластиковых стула. Третий, для Витали, пришлось в отделе потребительского кредитования брать. Пришла другая такая же девчонка, дожевала бутерброд, села. Посмотрела паспорт, поворошила бумаги какие-то, открыла планшетик.
— Ну у вас тут два месяца уже просрочки. У нас все автоматом ведь. Понятно, что шлют.
В ее голосе было тоже автоматическое, и Татьяна поняла своим безошибочным чутьем: зря только пришли. Но надо же было попробовать.
— Ну тут два месяца уже просрочено, а у нас все автоматическое же. Понятно, что шлют.
— У нас сын на СВО, — рассказала ей Татьяна.
Та не стала ничего на это говорить, только ждала, куда Татьяна дальше поведет.
— Мы из его получки платим. А он задерживает. Пропал!
— Сочувствую вам, — ответила девчонка равнодушно, — только пени все равно начисляются. И в Бюро кредитных историй ушло уже, что вы неплательщики. Это компьютер все делает. А если больше трех месяцев будет, то пойдет на комитет.
— Что за комитет?
— Ну рассматривать, что делать с квартирой. Она же не ваша квартира считается, пока все не выплачено. Она банка. Если помесячно не можете, или потребуют заплатить сразу весь остаток по ипотеке, или через суд квартиру отберут.
Вот это вот чутье, которое было у Татьяны, по малейшим колебаниям голоса — пол-нотки вверх, пол-нотки вниз — позволяла ей определить быстрее, чем образовывалась мысль, кто тут из них кого главнее будет. И если у другого было власти хоть чуточку больше, Татьяна, еще не успев ничего даже осознать, начинала уже лебезить. А если у нее самой власти было больше на грамм — надо было из этого грамма изобразить тонну, чтобы другого человека поприжать, а если нужно будет, то и вовсе раздавить. Так ее жизнь научила, еще с детства. Кого можно нагнуть, того надо нагибать с ходу, не рассусоливая, иначе самого тебя всегда нагибать будут. А если уж нагнули тебя, то надо это сразу дальше кому-нибудь передать, как одна костяшка домино — другой, иначе от это жгучего гнета не избавиться, и будет ныть, будет припекать; так и заболеть недолго!
— А сколько хоть у нас осталось-то? — жалобно спросила она.
— Дак вы только начали.
Девка открыла в своем планшетике приложение-калькулятор, стала пальчиком стучать. Татьяна следила взволнованно.
— Три миллиона девятьсот пятнадцать тысяч триста пятьдесят шесть рублей. Это если вы сейчас прямо погасите. А будете тянуть — вырастет.
— Ну не можем мы вернуть... Из чего мы вернем-то?
— Не знаю. В принципе, у вас до пенсии еще есть время. На двоих можете распополамить, по восемьдесят тысяч в месяц получится. Заработаете, — пожала плечами эта сучка.
— Ой. Ой! У него вон чтоб восемьдесят тысяч? — Татьяна махнула на бессловесного Виталю так, словно торговалась за него на птичьем рынке. — Да кому он хоть нужен-то! Его и за тридцатку-то никуда отродясь не брали!
Девчонка оценивающе осмотрела Виталю и, кажется, с Татьяной согласилась. Потом посмотрела на дыру в потолке и придумала решение:
— Ну вы, кстати, можете тоже на СВО его оформить. Первой выплатой и долг погасите, и сразу на год вперед перекроетесь, а там думать будете.
Виталя заморгал, съежился.
— Совсем совесть потеряли... — он вопросительно посмотрел на жену.
— Сиди-ка хоть, — сказала ему Татьяна.
Клацнула по привычке, чтобы не лез без спросу, но потом почувствовала, как кольнуло под ребро шильце-жалость, жалость и к Витале, и к себе самой, и боязнь все вообще теперь в жизни потерять.
— Куда дети без отца? У нас двое еще.
— Ну, сами тогда разбирайтесь.
— А можно, чтобы не звонили пока?
— Говорю же, оно автоматом.
Люди заходили и выходили. Хлопала дверь. Кто-то бубнил тоже рядом, тоже уговаривал роботов. Звякнула лампочка, загорелся номер. Время вышло.
— Следующий, — сказала служащая.
— Виталя еле дотерпел до своей папиросы, так распереживался.
— Злая какая, сука, — закашлялся он.
— Да уж не пошлю я тебя, — пожалела его Татьяна. — Тьфу ты, «МММ» какое-то.
Солнце уехало за крыши, земля еще догорала по периметру, а сверху ее уже накрывало синей крышкой. Ульяна стояла у кухонного окна, смотрела на закат, на двор, на гаражи-ракушки, на сломанную карусель, на школоту, которая хлестала в песочнице «ягуар». Смотрела и резала салат.
Кухня была пять метров: тут шкаф, тут мойка, тут столик на двоих. Не развернуться. Хорошо, что она хоть окном примыкала к огромному миру, и хорошо, что в этом мире она была расположена не слишком низко.
Резала помидоры, лук, укроп, огурцы. Огурцы у матери на огороде свои росли, и от этого выходила серьезная экономия: покупные теперь стоили чуть не как мясо из-за какого-то перекоса в сельском хозяйстве. Так-то в этом салате все с материнского огорода было, из магазинного только сметана и соль. Бюджетненько.
Резала и говорила как раз с мамой. Ну как говорила? Там, как обычно, все было в одну сторону.
— Дак вот ведь, — вещала мать по громкой связи. — У Алевтины Ильиничны радикулит прихватило, она сама полоть не может, ну я по-соседски ей поделала, получается, внаклонку, и оно вроде, знаешь, Ульяш, так нормально, а потом домой зашла, в глазах темно, за стол схватилась, думала, упаду, еле до дивана доползла, ну и потом валокордина, но-шпы, и так-то оклемалась помаленьку, вот сижу, смотрю сейчас «Поле чудес», там эти парнишки в форме, одному вот машина светит. Вот гляжу и думаю о Сашке о твоем, вернется и тоже может в телевизор...
Ульяна резала, резала, думала: говорить ей или не говорить про беременность, не говорить или говорить, и вдруг захотелось промахнуться мимо огурца и отрезать самой себе палец, даже призадержалась на секунду, представляя, как кровища хлынет, потом продолжила снова шинковать шайбы белые, раз, раз, раз; потом отбросила от себя нож.
— Мам...
— А у Морозовых-то, у Морозовых, говорила я тебе? Чуть дочка ихняя не утонула, поехали на реку, зашли в воду, а там топляки, плывут по самому верху, не видно их, и вот ее в голову бревном, Аркадий только отвернулся, а ее уж сносит, еле догнал, слава тебе господи, к берегу оттащил, ну очухалась как-то... У Горностаевых-то так ведь и утонул их Костя, ты Горностаевых помнишь? Ну он пьяный, правда, в воду полез, трезвый-то, может, и выбрался бы еще, да они там столько водки выпили, и вода-то ведь на майские еще ледянющая, куда полез! А на девятое мая его как раз и хоронили, на праздник попало, я ведь тебе рассказывала, нет, или ты не знаешь Горностаевых?
— Мама.
— А? Что, Ульяш?
— Да ничего. На работе сегодня день дурацкий. Я пойду, ладно? В душ хочется.
— Ну пойди, пойди.
— И еще с Татьяной посралась. С Татьяной Николаевной. С Сашиной.
— Ох. Чего опять не поделили-то хоть?
— Я... Зашла узнать, вдруг новости какие-то. А она прям как зарядила сходу...
— Ну... Да и в жопу ее, больно надо. Не любит она тебя и пусть не любит. А ты перед ней не очень-то и лебези.
— Да я не лебезю. Лебежу. Короче... Жирно ей будет, чтобы я лебезила.
— Ну ладно.
— Ну ладно.
Не сказала. Хотелось облегчения, но побоялась советов. Материнские советы, они такие — липкие, как цыганские предсказания. Не хочешь, а сделаешь. А Ульяне самостоятельности хотелось, ей всегда хотелось самостоятельности.
Взяла с сомнением нож, достругала салат, проглотила, не жуя — огурцы горло царапали. Даже телевизор не стала включать, не было сил слушать это все. Набрала Саше. Прошла в единственную комнату — кровать, кресло, постер с котами, стянула майку вместе с лифчиком через голову. Створку гардероба открыла, там зеркало в рост. Посмотрела с сомнением на себя голую. Потрогала маленькую грудь. Представила, как разбухнет, если кормить ей. Провела пальцем по впалому животу. Странно. Невозможно представить. Нельзя, что ли, блин, было сделать как-то, чтобы почкованием размножаться?
Телефон начал звонить за час до будильника. Ульяна не ждала, поэтому первый раз пропустила, скинула только его на пол. Он не унимался: и второй раз зажужжал, и третий. Она наконец очнулась, нашарила его.
«Анатол. Серг. 7 НЕБО Хозяин». И пропущено от него же.
— Да, Анатолий Сергеевич?
— Хули ты творишь?!
Пока добралась до работы, там уже все было кончено. Менты уехали, пожарные уехали, остались сидеть на бордюре рядом с опечатанным подвалом Кристинка и Анатолий Сергеевич. Начальник был весь пунцовый, как будто из парилки только что, Кристинка с потекшей тушью — после выволочки.
— Кто это был? Кого вы выставили?! — заорал он сходу, стоило Ульяне показаться во дворе.
— Это... Он не сказал сам, показал только. Книжечка такая красная. Удостоверение. Контрольное управление какое-то.
— Ты дура?!
— А что мне делать было? Он знаете, чего хотел? Знаете, чего?! — Ульяна сделала круглые глаза.
— И что?! В первый раз такое, что ли?!
— А вдруг если провокация? — пришло ей в голову объяснение. — Чтобы потом закрыть нас... Я подумала...
— Подумала? Я тебе не за то плачу, чтобы ты думала! Ты! Мне! Должна! Была! Звонить! Мне! Ты знаешь, какой штраф они мне выкатили? И решать отказываются! Провокация, ептыть!
— А что он с нами, как с говном? — не вынесла Ульяна.
— Да потому что! Да потому что мы для них и есть говно! И вы, и я! Ты вчера, что ли, родилась?! Ты чего за мой счет-то это все решила, а? Я теперь от них ввек не откуплюсь! Может, мне с вас взять?
— У нас нету столько, Анатолий Сергеевич, — обратно заплакала Кристинка.
— Ну давайте, хоть в ментуру поедете со мной? Мне еще разбираться, подскажете там... Про говно, про провокации! Не хотите?!
Ульяна молчала, Крис всхлипывала. Анатолий Сергеевич кивнул им горько: понятно, кто ж хочет.
Он выбил из пачки сигарету, не сразу дочиркался до огня. Сидел, смотрел на растрескавшийся асфальт, на муравьев. Девушки стояли молча, переглядывались. Наконец он докурил, щелчком отправил бычок в полет.
— Обе на хер уволены.