Почему Ульяна тянула?

Потому что страшно было, вот почему. Потому что было лучше не знать, чем знать: пока наверняка не знаешь, можно еще старой жизнью пожить, своей собственной. Просто надо было как-то тревогу отгонять, как-то отвлекаться — в свободные минуты рилсы скролить в Тиктоке, болтать с Кристиной — а по вечерам, пока макары себе варила или картоху жарила, на громкой связи включать радио-маму: что там соседки, что там в магазине, что там в огороде. Потом сериальчик, потом душ-кипяток, потом жужжалкой себя пощекотать, потом брык — и в черноту. А там еще один такой же день, и те же люди, и так же можно убить время.

Может быть, если подождать, оно само рассосется. Надо только не думать про него: вот как оно туманом или тенью болтается где-то рядом, так пусть там и болтается. Имени ему не давать, не вызывать его. Просто потянуть время. Ему надоест, и оно пройдет.

Но оно не проходило.

Как бы Ульяна ни старалась его не пускать, как бы от него ни откручивалась, оно сгущалось потихоньку все равно. Что-то загустевало у нее в животе и одновременно — зеркально животу — тяжелело в солнечном сплетении: опухоль-не опухоль, рана-не рана, не предчувствие, а уже понимание. Догадывалась Ульяна, каким будет ответ, и потому так боялась задать вопрос.

Но там-то все равно тикало, секунды тянули минуты, минуты — часы, дни перещелкивали, и накапливалось, накапливалось. Об этом думать было нельзя, а ни о чем другом не получалось.

Ульяна все вспоминала разы — последний, предпоследний. Спрашивала себя, как могло так получиться, вроде же они осторожничали. Но не все в памяти возвращалось — были провалы, были спиртом заблюренные ночи, из которых сохранялись только короткие вспышки, и неясно даже было, это сны она вспоминает или такую дикую явь.

Считала дни, пересчитывала, но из этих счетов ничего понять было невозможно: Ульянино тело все было разболтано, разрегулировано, никогда нельзя было надеяться на его пунктуальность, вечно у нее то так, то сяк — особенно после того, как она таблетки забросила. А зачем забросила-то? Дура.

В голове у нее стал кисель, и воздух стал кисельный, и через этот холодный кисель она еле плыла. Ульяну спрашивали о чем-то люди: клиенты, начальник, Кристинка, мать, а до Ульяны доходило медленно и отвечала она туго, потому что через кисель звук трудно проникал. Холодный кисель этот был страх.

Тянула, потому что знала: надо будет принимать решение. А одной ей решение принять было невозможно.

Сколько раз брела мимо аптеки и смотрела на крест, и не могла заставить себя зайти. Но в одно утро проснулась и поняла четко: сейчас встанет, умоется и пойдет. Может, это во сне что-нибудь такое было — ночная Ульяна скомандовала себе дневной дальше не откладывать, а об отданном приказе по пробуждении забыть. Или просто стало ясно, что пора резать нарыв. Ульяна поднялась, кашу себе сварила, сыпанула туда себе побольше сахара для решимости и потопала в аптеку — не в свою обычную, а в чужую. Не глядя аптекарше в глаза, попросила тест. Вернулась домой, сделала.

Ну что, две полосочки.

* * *

Татьяна клеила обои. Обои были с орнаментом: еле заметными силуэтами листьев, вроде акации. Бежевые, бледные, безмятежные. Можно было в дурдоме такие смело клеить, чтобы буйных утихомиривать. Виталя стоял на стремянке, на верхней приступочке балансировал, светя Татьяне в глаз желтым ногтем через дырку в носке, и вдавливал в белый клей верхний край рулона, а Татьяна раскатывала потихоньку рулон вниз, разравнивала его, теснила наружу воздушные пузыри, чтобы все было ровненько.

Виталя сопел и матерился, ему было вверху стремянки не по себе, колени у него дрожали. Татьяна-то, хотя ростом и доставала Витале едва по грудь, смогла бы залезть на самую верхотуру и стоять там твердо и хладнокровно, но доверить Витале разглаживание обоев было невозможно. Руки у него были неверные, и он совершенно точно бы раскатал рулон криво, перемазал бы уже поклеенное и уничтожил бы весь труд. Он так уже делал, был за это руган и бит, и тем не менее грешил снова, покуда не был отстранен.

Обоев на гостиную хватало еле-еле: лучше уж купить подороже и поменьше, чем подешевле и с запасом, так Татьяна решила. Слишком долго ждали этого ремонта, этой квартиры. Всю жизнь, получается, ждали. Так что сейчас компромиссов не хотелось, сейчас хотелось шиковать. Кто знает, будет ли у них еще когда-нибудь ремонт. Не будет уж теперь, наверное.

Татьяна шпателем гнала пузыри к краю, листья акации прижимались к побеленной стене, и с каждым взмахом становилось лучше. Становилось ровно, становилось чисто. Жизнь наконец слушалась Татьяны. Подчинялась ее дутым пунцовым, словно ошпаренным, рукам, приглаживалась, строилась рядами.

И даже Виталя, который деланно страдал под потолком, набивая себе цену, чтоб этот калым ему зачелся в какую-нибудь будущую поблажку, особо не раздражал — пока стоял, пока держал, пока Татьяна раскатывала полосу за полосой по гостиной этот умиротворяющий бежевый лес.

Нужна была работа. Надо было что-то делать. Что можно делать — то делать и нужно. А чего не сделаешь — того и не сделаешь.

Виталя заныл, запросился по нужде. Татьяна пригрозила ему, чтоб не рыпался: жди до конца рулона, не вздумай мне тут. Известно, что будет — запрется в сортире, будет курить. Но и совсем уж тиранить его было нельзя, болезного.

Бежевая полоса встала в ряд бежевых полос, последние пузырики вышли из нее, как из утопленника, и Татьяна взялась за ножку стремянки: слазь, ладно.

Виталя заперся в туалете и, конечно, засмолил, а Татьяна прошла в кухню. Кухня пока что выглядела так, как будто ее после бомбежек восстанавливали: линолеум еще драный, а кафель уже положен красивый, одна стена зашпаклевана, а другая ободрана и в трещинах, стол и табуретки временные, из досок, а раковина уже куплена стоит.

Делали так — что из оплаченного приходило, за то и хватались. Квартира была от этого похожа не то на цыганскую хату, не то на наркоманский притон, но через раздрай и грязь постепенно проступало светлое будущее: Татьяна с Виталей заделывали старое новым, закрашивали плесень белым, заклеивали рванину бежевым. Чужая квартира, обшарпанная и загаженная, но трехкомнатная, семидесятидвухметровая, полоска за полоской перекрашивалась в собственную, в которой и спальня будет своей спальней, и у детей наконец будет по комнате.

Татьяна смахнула крошки со стола, пригладила полотенца, поставила чайник на газ. Села напротив Сашкиного иконостаса, который занимал чуть не весь подоконник. Посмотрела на сына.

Тут было три фотографии: на первой он в школьной форме стоял с букетом цветов, букет его перевешивал. В первый класс пошел, белобрысенький, худющий, с вытаращенными глазами, с испуганной улыбкой. На второй фотографии он уже после техникума — сидел с бабушкой, Татьяниной матерью, на скамейке подле ее дома, приобняв свою баушку загорелой рукой. За спиной — обесцвеченные временем доски, с краю в снимок лезут яблоневые ветви, на лице тень и солнечные зайчики, лучи через листву пробились. Баушка склонила голову к нему, улыбалась морщинисто, а у него глаза были закрыты: камера не в тот момент щелкнула, а переснимать уже ему стало лень. На третьем снимке Сашка стоял в военной форме, и этот снимок был самый свежий, двухмесячной всего давности, поэтому он на нем был больше всего на себя похож, но и меньше всего похож на себя тоже. Тут была на нем наклеена та же испуганная улыбка первоклашки, еле держалась, спина тоже была сгорблена как от набитого учебниками рюкзака, хотя и не было никакого ранца на этой фотке, и из-за того, что башка была обрита, уши торчали лопухами. Рядом стояли, взяв Сашку под локотки, Виталя и сама Татьяна. Все глядели прямо в объектив: Виталя глупо, Сашка растерянно, Татьяна твердо.

Этот подоконный триптих был окружен зарослями герани, и тут же, среди зелени и цветочков, торчал нос фаянсового гнома в красной шапке, словно гном сидел в засаде.

Татьяна взяла детское Сашкино фото, протерла полотенцем стекло: было чисто, стали жирные разводы. Засмотрелась, не сразу услышала, как чайник засвистел.

— Кипит ведь, Тань! — из туалета крикнул Виталя.

— Не глухая! — ответила ему Татьяна и очнулась.

Вернула маленького Сашку на место, вздохнула — не для звука, а просто чтобы грудь разжало, и стала разливать кипяток по кружкам, мазать батон маргарином, кромсать докторскую: пусть перерыв уже тогда.

Виталя рефлекторно поискал глазами пиво, но нашел только черный как чифирь чай, уткнулся своими водянистыми глазами в Татьяну, спорить не стал — сам знал, что для пива время еще не настало, лучше о нем и не заводить разговора. Ожегся кипятком, поморщился, ожегся снова и зажевал упругую, такого розового цвета, будто нарисованную детским фломастером, колбасу.

— Позвонить бы, Тань.

— Я звонила. Они ничего по телефону не хотят говорить.

— Дак сходила бы.

— Слушай-ко. Вот ты б и сходил бы! А то все меня посылает.

— Да я-то что там? Кто меня там послушает? А ты хоть шороху наведешь. Они матерей боятся.

— Шороху... Конечно. Да там таких матерей у них — хоть жопой жуй.

Помолчали, прихлюпывая. Надо было, конечно, идти — Сашкин телефон молчал уже третью неделю, материнские причитания висели с одной галкой, недоставленные.

От чавканья молчание сделалось более слышным и тягостным. Татьяна включила тогда телевизор, чтобы он их заболтал, пока жуют. Телевизор зажегся синим, завелся с пол-оборота:

— Боевая работа. Начался взлом последней линии обороны ВСУ в Донбассе по линии Краматорск — Славянск — Константиновка. После того, как наши войска завершат прорыв, им останется преодолеть только естественную преграду — Днепр. Тем временем в ночь с четверга на пятницу наша авиация продолжила наносить удары в глубоком тылу противника по объектам военно-транспортной инфраструктуры, используемой в интересах ВСУ. На этих кадрах видно поражение дамбы тяжелой авиабомбой «ФАБ-500».

Виталя уставился в телек, засосало мгновенно, и с колбасой дело сразу поживей пошло. Холеный ведущий расхаживал по студии на фоне огромного панорамного экрана, который показывал изъеденную и расковырянную украинскую землю глазами не то птицы, не то бога. Ведущий взмахивал рукой — и внизу, по мановению его пальцев, лопалась материя и гибли насекомые люди, расцветало пламя и набухали клубы черной гари.

Виталя удовлетворенно подкрякивал каждому удару. Татьяна глядела напряженно.

— Сегодня домой из украинского плена вернулись сто восемьдесят семь наших бойцов. Это произошло в результате обмена на такое же число боевиков ВСУ.

Потекли кадры из автобусов, в которых возвращались в Россию пленные — откормленные, но припухшие и как будто зареванные. Татьяна сделала громче, приникла к телевизорному стеклу, чтобы ни одного лица не пропустить. Чужие все были хари, чьи-то чужие мужья и сыновья посторонние. Надо было бы Татьяне порадоваться за их матерей, а получалось только злиться. Повезло этим-то: нашли, признали, поменяли. Этим-то повезло... А Сашки среди автобусных лиц не было. Несправедливо.

— Не надо было хохлов возвращать, — вдруг произнесла очень четко Татьяна. — Нельзя. Они ведь, это самое, ничего не поймут, выводов не сделают. Назавтра же обратно наших ребят убивать пойдут.

— Ну а как? — спросил Виталя.

— А вот, — Татьяна пожала круглыми плечами. — В расход их, да и все тут.

* * *

— Спа-салон «Седьмое небо», добрый день, — в трубку сказала Ульяна. — Да, массаж делаем. Джакузи, сауна, солярий. До одиннадцати. Нет, ночью не работаем. Нет. Ага, все тогда, ждем.

Положила трубку, посмотрела на Кристинку. Та, с ногами на фиолетовом дерматиновом диване, утопла в телефоне. Над диваном растянут был на стене напечатанный на брезенте тропический остров — сахарный песок, покосившиеся пальмы и химического синего цвета, как будто плотно прохлорированный, океан. У океана стояли пустые шезлонги, приглашая Ульяну с Кристинкой раздеться и загорать, а потом бежать купаться. Тут столько было белых крупинок на этом острове, сколько в песочных часах за годы скучной Ульяниной работы медленно осыпалось. Краски в раю уж выдохлись, побледнел океан, солнце выгорело, и установилось невеселое понимание, что волшебный остров сфабрикован в фотошопе и что попасть на него из этого подвала нельзя будет никогда.

— Крис! Покурим? — предложила Ульяна.

Кристинка, не отрываясь от экрана, кивнула и спустила ножки. Она была маленькая, ладная такая брюнеточка с челочкой, как у мультяшных пони, дочерна закопченная в их бесплатном солярии. А руки у нее были сильные, и застывшие мышцы они мяли легко, как котлетный фарш.

Они поднялись по ступеням, вынырнули из экваториального безвременья подвала в солнечное и прохладное вологодское лето. Достали электронки, стали ими дышать: у Крис была дынная, у Ульяны с клубникой.

По Лермонтова тарахтели иногда машины, за дорогой текла густая и медленная, как сгущенка река; в сгущенку влипли речные трамвайчики, на трамвайчиках пили пиво и смеялись. По ту сторону в сочной зелени белела Успенская церковь с гроздью мелких куполов, и каждый купол отдельно тянулся к небесам своим собственным крестом.

Над входом в их подвал была вывеска «7 НЕБО».

Салон как будто бы прятался во дворах, но на деле располагался стратегически: район был непростой, хотя по виду казался зеленым, пустым, пыльным и сонным. Под его крышкой самые разные провода вологодской жизни сплетались в клубок, и в клубок — как попало, без логики — тут спутывались названными в их честь улицами эпохи и Вологды, и всей страны.

Успенская церковь стояла на набережной не своего имени, а имени какой-то Шестой армии, а Успенская набережная была ровно напротив, через реку, и на ней стояла больница МВД. За церковью шел областной наркодиспансер, а у больницы МВД были раскиданы низенькие университетские корпуса. Тут же были и горадминистрация, и нарядный мемориальный дом, где Варлам Шаламов то ли родился, то ли умер, и тут же огромный Ленин в свободном, как у эксгибициониста, плаще на огромном, как надгробье великана, гранитном постаменте, и Казанская церковь, и проспект Победы, и улица Мира, и церковь Иоанна Златоуста, и улица Марии Ульяновой, и площадь Возрождения, и Комсомольский сквер, и Пушкинская улица, и Галкинская улица, и венерологи, и мясные рестораны, и управление по делам миграции, и шаурма, и барбершопы, и суши-бары, и пельменные, и песочный памятник Героям революции, и мрачная бронзовая Девочка с Мороженым и Котенком, и «Мир забытых вещей», и кафе «Гагарин», и кафе «Парижанка», и Музей кружева, и развлекательный центр «Зазеркалье», и Управление по контролю за оборотом наркотиков, и церковь Зосимы и Савватия, и спа-салон «Седьмое небо».

История заносила Вологду названиями, как речным сором, как илом, от каждого времени застревало на мели, путалось в придонных корягах что покрупнее, налипало и оставалось тут уже навсегда, названия приживались, а смыслы забывались, имена былых врагов срастались, спаивались ржавчиной и друг другу в своем беспамятстве больше не противоречили.

Все учреждения размещались в дореволюционных двухэтажных особняках, выкрашенных в цыплячий желтый и грязный белый, все церкви были подлатаны, все дороги — широки, растресканы и пусты, деревьев было больше, чем домов и больше, чем людей, прозрачное небо начиналось сразу же, как заканчивались кроны, и растрепанные облака ездили вологжанам чуть ли не по головам.

Кристинка дописала сообщение и сунула телефон в карман. Затянулась, зажмурилась.

— Ну че там? — спросила Ульяна.

— Короче, ну повел меня в «Золотой дракон» рядом с Драмтеатром, это суши который, назаказывал там — и филадельфия, и калифорния, и с угрем до кучи, смотрит на меня такой гордо, оценю я или не оценю, что он такой весь из себя благодетель, самобранку, типа, раскатил, а я чисто с лососем поклевала, чтоб особо не охуевать, ну и пусть думает, что я по жизни бюджетная... Пришлось ему самому всю филадельфию доедать, чуть не лопнул, но доел дочиста, бедняга, сразу видно: голодное детство. Ну и потом он такой: хочу пригласить на прогулку вдоль набережной, а я думаю — вот мне только вдоль набережной не хватало, сейчас я там знакомых рож насмотрюсь, а они меня... И все, пиздосики.

Кристина засмеялась, и Ульяна засмеялась тоже. Кристина смеялась дынно, Ульяна клубнично. А от обшарпанного больничного корпуса тянуло карболкой, а от реки — тиной.

— Ну вообще-то он как? Норм?

— Ну как «норм»? Он на той неделе знаешь, что мне говорит? Говорит: ну ты скажи, если тебе что-нибудь будет нужно. Ну я конечно киваю, а сама думаю — ну вот что это за вопрос? Если тебе что-нибудь будет когда-нибудь, вдруг... Женщине нужно все и всегда! Все и всегда! А ты должен это понимать, если ты адекватный мужчина. Ты же вот хочешь, чтобы я была киска, чтобы я вся плыла и сияла, а где мне на это брать ресурс, если я впахиваю с утра до ночи? Я не хочу быть бабой-Рэмбо, я хочу плыть и сиять! Ну я не права?

— Плыть и сиять было бы супер, — усмехнулась Ульяна.

— А у тебя-то как? Нету новостей?

— Не-а.

Ульяна обняла себя: стало зябко. Не было сейчас у нее сил делиться своими новостями. Не хотелось ни сочувственных вздохов, ни советов, ни участия; надо сначала было с самой собой разобраться, что это за новости вообще.

Это все происходило не так, как она рассчитывала.

Под Новый год ее Тикток завалило гороскопами на Козерогов, с ее асцендентом в Скорпионе звезды обещали ей серьезные перемены, чудесные превращения, и другую совсем, новую жизнь. Ульяна механически лайкала, загипнотизированная, а Тикток подсекал, подхалимничал и тут же подкидывал ей новые многозначительные намеки: седые тарологи и астрологини в бикини наперебой прорицали ей трансформативный год.

И вот — осуществилось. Но как осуществилось.

Сколько лет она воображала себе, как в ней однажды заведется маленький человек, наполнит ее собой, все осмыслит за нее в ее этом бесцельном валанданье в вологодской тухлой сгущенке; как направит Ульяну, на следующий уровень игры ее переведет, на следующий уровень реальности. Потому что на нынешнем уровне Ульяна все постигла и ничего хорошего, да даже хотя бы и просто интересного, от него уже не ждала.

Этот уровень оказался заколдованным. Тут выше головы было не прыгнуть никак. Зарплата была шестьдесят тысяч, ну иногда чаевые, но о повышении в непростые нынешние времена даже и заикаться не стоило. На эти, ладно, допустим, семьдесят, если вместе с чаем, тысяч можно было что? За квартиру, за коммуналку заплатить, еды купить, особо не шикуя, шмотку раз в месяц какую-то, в баре раз в две недели посидеть с подругами — по коктейлю, ну и чуть-чуть отложить — на телевизор с экраном побольше, на телефон помодней, на морюшко. Море, правда, оставалось несбыточно, потому что все на него накопленное каждый раз как-то спонтанно и бездарно прожигалось. Хорошо еще в салоне ноготочки по дружбе можно сделать, и солярий фришный.

А чем же Ульяна жила? Вот этим, получается, и жила — отбывала работу, как срок, ждала зарплату, мечтая будто бы то о кружевном белье, то о новом «Самсунге», а на самом деле — о себе в кружевах, о другой Ульяне, восхитительной и неодолимо соблазнительной, или о себе с последней моделью телефона, о классной новой Ульяне, на которую сразу, стоит лишь его выложить в кафе на столик, обратят внимание совсем другого, высшего сорта мужчины. Выходит, что на самом деле Ульяна жила затянувшимся ожиданием судьбоносной встречи, а всеми этими покупками просто приближала себя к ней, подстегивала судьбу. Они были как лотерейные билеты, которые приходилось сгребать пачками, чтобы повысить шансы на джек-пот.

Но и топы, и туфли, и наушники, и телефоны все оказывались пустышками: время и силы они забирали, а поменять в Ульяниной жизни ничего не могли. Под наростом вещей Ульяна оставалась сама собой, не расколдовывалась, от платьев в диснеевскую принцессу не превращалась, только еще больше прокисала и выгорала, копя разочарование и все более пристально разглядывая себя в вогнутое косметическое зеркало, которое раздувало каждую из ее ранних морщинок — и ее страх перед вжикающими мимо годами.

Застряла.

Застряла в этом ненастоящем настоящем, в зоне ожидания, где время бесило и где не жаль было убивать его сериальчиками и рилсами, проматывать его от зарплаты к зарплате, от одной модели телефона до другой, пока не найдется среди них тот волшебный гаджет, по которому ей позвонят и наконец вызовут в будущее.

Так. А каким Ульяна себе это будущее вообще представляла?

Ну... Наверное, таким рекламным роликом, типа ипотечного. Из постеров нарезанные и клипом смонтированные образы: мама-папа-я, все улыбаются. Квартира побольше. Еще собака чтобы — или такса, или далматин. Обнимашки там семейные перед широким экраном, под пледом. Отдых вместе, на острове вроде их подвального, только чтоб краски поярче. Милота всякая, в общем. Счастье.

Когда Ульяна видела пары с детскими колясками, заглядывалась на них, голова сама поворачивалась. Такое вот тоже представляла себе: прогулки втроем в парке, в одной руке мороженое, в другой коляска красивая, а в коляске кто-то гугукает. Мальчик или девочка? Когда девочка, а когда мальчик.

И хотя замужние одноклассницы, перестав жаловаться на одиночество, после короткой паузы принимались жаловаться на мудил-мужей, и хотя у самой Ульяны отец отсутствовал — сначала бросил их с матерью, потом женился на другой, потом спился, а потом и вовсе сгинул, — это все в Ульяниных глазах идею замужества никак не дискредитировало. Ну, была, допустим, вокруг тысяча примеров неудачного брака, но какое отношение она имела к мечте об обнимашках под одеялком, о сладком безделье при деловом и желательно немногословном муже и о гугукающем малыше? Никакого. То жиза, а то сказка. Верить-то в сказку надо!

Ну да, Ульяна хотела этого: а чего еще хотеть нормальному человеку?

Но вот с кем это все? От кого?

Как объяснить... Вот иногда в фотостудиях ставили такие ширмы — пираты на них были намалеваны или там красноармейцы, а вместо лиц были проделаны круглые прорези, чтобы в эту прорезь сунуть голову и так сфотографироваться. Вот и у Ульяны такая ширма всегда имелась с собой. Она сама там была нарисована счастливая и красивая, а рядом с ней две фигуры, мужская и детская — вакантные, безликие. Начинала с каким-нибудь встречаться — подставляла его туда. Иной раз вроде получалось неплохо, смотрелись. Потом пробегала между ними кошка, и приходилось кандидата из ширмы выковыривать и выбрасывать на свалку истории. Кандидат иногда головой застревал, не отдирался, рвалась счастливая ширма на куски, Ульяна плакала, но проходило время, она заклеивала кое-как разрывы на своих мечтательных рисунках, заново обретала веру в любовь и в возможность счастливого будущего, и за руку подводила нового, пока что интересного и перспективного парня, к этой своей ширме — на примерку. И, хотя много сказано в диснеевских мультфильмах и турецких сериалах о том, что надо ждать единственного, избранного, к ширме Ульяниного счастья подходили многие.

И даже Сашина лопоухая голова в это отверстие пролезла.

Ульяна пропустила Кристинку в подвал вперед себя, а сама еще задержалась на поверхности — внизу мобильный ловил плохо. Пыхнула еще раз клубникой, разблокировала экран, зашла в последние набранные. Там уходила вниз, как лестница из скоб на дно колодца уходит, череда безответных Ульяниных звонков: «Саша, Саша, Саша, Саша, Саша — Командир Алекс. Серг., Саша, Саша, Ростов-Морг, Димон Друг Саши Армия, Военкомат, Саша, Саша...»

Этот колодец был бездонный.

Она краешком пальца, чтоб крашеный ноготь не мешал, нажала на верхнего Сашу. Сжало опять в животе: вдруг сейчас приговор огласят? Но там, конечно, только пропиликало, что абонент недоступен. Они все стали недоступны — и Алексей Сергеевич, и Димон, и другой Сашин сослуживец, Марат. Куда-то они там зашли, в такую землю, куда не проникали радиоволны и откуда свет не доходил. В черную дыру.

Думала позвонить снова в морг, но уже не хватило решимости. Подымила еще курилкой — вдох-выдох, вдох-выдох, быстро, как ныряльщик перед погружением, только не кислородом запасаясь, а спокойствием — и пошла вниз.

— Не отвечает, — сказала она Кристинке на ее немой вопрос.

Та помолчала, подошла, приобняла. И надо бы ей было на этом остановиться, но Кристинка остановиться не умела.

— Я, если честно, не понимаю, — брякнула она, — как ты его вообще отпустила?

Ульяна сразу окаменела.

Правда была в том, что Сашино решение подписать контракт с ней никто и не согласовывал. Это просто случилось: пришел человек однажды и говорит — я, мол, решил пойти. Они к этому моменту вместе были полгода, без малого семь месяцев. Достаточно уже, чтобы к ширме семейной жизни Сашу приладить и убедиться, что, в принципе, сойдет. Это, правда, не была уж такая прямо любовь, как в сериалах, но такой любви с Ульяной с десятого класса не случалось. Ну, приладиться к Саше она приладилась быстро, он у нее часто на ночь оставался, щетка его у нее прописалась, все шло к тому, чтобы съехаться вообще. Заикались даже и про свадьбу, когда после пьяного секса мозг плавился. Были препятствия, но Ульяна пустила тут все на самотек, и Саша сам в своей мягкой манере эти препятствия не штурмом брал, а по сторонам обтекал. Его не приходилось заставлять делать следующие шаги, не надо было за ниточки дергать — все как будто двигалось в этой истории само собою, и от этого Ульяна расслабилась.

— А что я тут могла-то? — произнесла Ульяна.

Она вообще свою жизнь смотрела как кино.

Пассажиром ехала. События происходили с ней, она их принимала, соглашаясь с ними или не соглашаясь, удивлялась иногда, иногда плакала, иногда смеялась. Но к ней редко даже приходила мысль о том, что можно было тут или там схватиться за руль и вывернуть в другое место — не туда, куда несло. И если подростком ей еще казалось, что можно где-то газануть, а где-то по тормозам дать, то прошедшие с тех пор пятнадцать вологодских лет привили другое чувство: что вечный гололед под колесами, и нельзя с него никак вырулить, и остановиться не получится. Можно только угадывать, куда зашвырнет — гороскопами там или гаданиями нащупывать, или свечку в церкви поставить на желаемый результат. Больше от Ульяны не зависело ничего. И особенно в последние четыре года, как СВО объявили.

Такие вещи, как СВО, были для Ульяны слишком велики. Тут что человек может сделать? Ничего. Это даже не то, что принять и смириться надо, тут как цунами, как вспышка сверхновой или угасание Солнца: принимай или не принимай, никому твои чувства не интересны.

И все же Ульяна ругала себя за то, что позволила Сашу отправить на войну. Корила себя за то, что быстро смирилась, что недостаточно громко плакала, что не придумала беременность заранее, до настоящей беременности — чтобы разжалобить его и остановить. И сейчас, когда она осталась с Сашиным ребенком внутри — одна, одна осталась с решением, которое в одиночку было принимать так страшно, она ругала себя за это еще больше.

Почему позволила?

Потом что засомневалась: а вдруг это все же не то? Не судьба? И решила пустить на самотек, как обычно.

— Я б своего ни за что не отдала, — покачала головой Кристинка.

— Знаешь, что? — сказала тогда ей Ульяна. — Своего! Ты сначала хоть отношения нормальные себе заведи, а не просто поебушки, а потом учить меня будешь! Пизда с ушами.

* * *

Татьяна не хотела ей открывать, но притворяться, что дома никого нет, уже было поздно, а оставлять Ульянку на лестнице было уж совсем как-то не по-людски. Татьяна матюгнулась, кинула на застекленного Сашку сердитый взгляд: вот же, связался! — и потопала отпирать. Виталя было сунулся первым, но Татьяна его одним шиком отогнала. Виталя-то не был против Ульянки, дурачина.

Показался тоже Тема, младший сын, смотреть — кто пришел. Стоял, раздирал на подбородке прыщ.

— Возьми поди планшет свой, где глажка спрятала, и чтоб из комнаты не вылазил! — приказала ему Татьяна.

— Он обрадовался и побежал играть.

Ульянка в глазке стояла, сгорбившись, уткнувшись в телефон, но пока Татьяна шерудила замком, успела приосаниться — и смотрела теперь на хозяйку сверху вниз, со своей жирафьей высоты. Что-то она скромно была одета, будто в церковь собралась.

— Здравствуйте, Татьян-Николавна.

— Ну, привет.

Торчала в дверях, а Татьяна не спешила ее внутрь звать. Осматривала ее сначала, рентгеном сканировала. Надо было определить, с чем Ульянка пришла, что принесла с собой к ним в дом.

— Я поговорить.

— Мы не больше твоего знаем, — предупредила ее Татьяна. — Завтра вот в военкомат пойду.

— Я не об этом. Ну, то есть, и об этом тоже...

И тут Татьяну захолонуло тяжелое предчувствие. Как бы на рентгене не вылезло то, чего она опасалась.

— Ладно. Зайди. Разуйсь только.

Ульянка послушно скинула туфли, озираясь по сторонам, прошла в кухню.

— Ремонтируетесь?

Татьяна кивнула ей на один обляпанный краской табурет, сама села на другой, чтобы уравняться с Ульянкой в росте. Чай предлагать не стала, чтобы не рассусоливать.

— Ну?

— Я... У меня... Это. Короче, ну, беременна я.

Как будто окно зашторили — так у Татьяны в глазах потемнело. К шее прилило, щеки запекло сразу нехорошим жаром, и стало ломить голову. Она подождала, ничего не ответила, чтобы сначала отпустило, чтобы слабину не показывать.

— Покажь.

— Да что я вам, с собой что ли тест таскать буду?

Татьяна взвесила: верить или нет? Ульяна тоже сидела красная, глаза бегали.

— Когда узнала?

— Да вот только и узнала.

— А чего тянула?

— Ну у меня цикл гуляет вообще. Вот стало совсем... Я и сделала.

— Цикл у нее гуляет... Гляди-ка.

Татьяне трудно было дальше сдерживать себя: она притворяться не умела и не любила. Она привыкла в лоб сразу, а не миндальничать. Спектакли пусть вот такие шаболды ломают, как эта.

— И что делать собираесся? — проговорила она жестко и раздельно, так, чтобы Ульянка сама уже поскорей догадалась, что ей надо со своей беременностью сделать.

— Та вскинула на Татьяну растерянный взгляд.

— В смысле?

— В коромысле.

Ульянка осознала, насупилась, помычала; наскребла, видать, решимости, распрямилась и нависла над Татьяной.

— Как вы так говорить-то можете? Это Сашин, между прочим, ребенок. Ваш внук.

— А кто знает.

— В смысле — кто знает?!

До сих пор они шушукались, но тут она заговорила громко, визгнула даже. На визг заглянул из коридора обеспокоенный Виталя, шею вытянул. Подслушивал, гад, точно подслушивал.

— Выйдь отсюда! — скомандовала ему Татьяна. — Обожжи у себя и не суйсь!

Виталя испуганно шарахнулся назад и канул.

— Ну что ты мне, святую корчить, что ль, будешь? Слушай-ко, — Татьяна и снизу вверх могла Ульянку глазами шпарить, не надо было и подниматься, пусть стоит, каланча. — Администраторша блядушника... Да и сама-то еще, небось! Он пока, Сашка, развлекался с тобой, это для пацана нормально, я еще, ладно, молчала...

Сашка всеми тремя своими ипостасями следил за ними внимательно, слушал разговор. Это и его касалось. Ну, пусть слушает. Связался с давалкой, да еще и чуть не под венец ее. А она, думаешь, тебе только, что ли, дает? «Там чаевые еще хорошие». За что ж, дуралей, ей, по-твоему, чаевые-то сыплют? Балда ты, балда. У самого-то ума не хватило разобраться, теперь вот мамке за тебя приходится. Не твой это, не переживай! Для твоего уж все сроки пропущены.

— Да ничего вы там не молчали, я не знаю, что ли?!

— Ну и не молчала. А тут дело другое. Одно дело развлекаться, а другое дело... Короче. Я тебя в дом наш не приму!

— Это ваш ребенок, ваш внук! Как вы можете такой тварью-то быть?

— Все. Хорош. Выметайся!

— Да как мне его растить-то? — Ульянка как будто снова включила дурочку.

— А, милая. Вот. Вот оно!

— Татьяна кивнула удовлетворенно: несложно оказалось Ульянку расколоть.

— Да что «вот»-то?

— А ничего. Только одно на уме, только деньги. И всегда так было. Выметайсь, слышишь? Марш!

Она теперь и сама вскочила, чтобы своей огромной тяжелой грудью, как бульдозерным ковшом, сгрести и вычистить Ульянку вон из своего дома.

Но та вцепилась в стол, уставилась в Татьяну, подбородком своим длинным махнула на три Сашкиных фотографии и сказала, змея:

— Зачем ты его туда вообще послала? Это из-за тебя с ним это... И мне одной теперь еще...

Голос у нее задрожал, как будто она была готова зареветь. Но она удержалась, не заревела, и оттого разбесила Татьяну еще круче.

— А ты не каркай, что ты каркаешь-то? Что «это»? Что — «это»?! Нормально с ним все! Слышала?! Хоронить она мне его тут будет, сучка драная, паскуда ты этакая! Сына моего!

Она толкнула Ульянку в грудь, но попала в живот, потом схватила ее за худое синюшное запястье и рванула, чтобы от стола отклеить. Но Ульянка уже и сама пошла, испугалась ее наконец. Еще и побежала вперед, как будто это она сама решила от них уйти, а не Татьяна ее выставляла. Сунула торопливо, промахиваясь, жилистые ноги в туфли. Виталя из комнаты наблюдал Ульянкино изгнание с жалким лицом.

— Он Родину, между прочим, защищать пошел! Ясно тебе? Как в Великую отечественную! Куда тебе, шаболде, такое понять!

— Да где хоть Великая Отечественная, и где вот это вот?! — крикнула еще Ульянка с лестницы, и тут уж Татьяна шваркнула ей в лицо дверью.