Через проходную Татьяну и Виталей насилу пропустили, никак не могли найти Сашу в больничных списках, пришлось ругаться. Куда-то звонили, сверяли, потом махнули рукой — ладно, проходи, раз мать.

В регистратуре подняли дело, сказали, что пациент в реанимации; Татьяна пошла в отделение через двор и прямо посреди двора увидела Ульянку.

Та сидела одна на скамье, на коленях у нее лежала тонкая папка, в пальцах зажата сигарета, а смотрела она через дорожку на мусорку напротив. Вокруг сновали люди, а Ульянка застыла, как сфотографированная. Пока Татьяна к ней шла, она ни одной затяжки не сделала, тонкая сигарета догорала зазря. Глаза пластмассовые, как у куклы, дурные. Татьяна встала над ней, уперла руки в боки.

— Не стыдно тебе?!

— Ульяна посмотрела на нее лениво, без всякого интереса.

— Добрались?

— Слушай-ко. Это все твои свидетельства о браке, это все филькина грамота, вот это что. Охомутала парня. А он весь вон лекарствами накачанный... Я вот сейчас прямо пойду и подам на развод.

— Ульяна пожала плечами.

— Все-то вы об одном и том же.

— Саша кровь проливал, он на фронте, он родину защищал, чтоб вот такая шаболда, как ты, паразитка ты лешая, к нему приладилась? Он за нас, за свою семью...

— Это я семья, — сказала ей Ульяна заторможенно. — Я и ребенок. Что ты мне родиной тычешь? Это за нас он кровь проливал. За будущее за свое. Но это все неважно уже. Ни хуя ты не отменишь. Там при свидетелях все, при врачах. В полном сознании, по обоюдному согласию. И развода я тебе не дам.

Она какая-то другая совсем стала, Ульянка. Непробиваемая. Она сквозь Татьяну смотрела все на свою на мусорку на эту. Окурок додымил, выпал из пальцев. Татьяна растерялась: тот ее верный компас, который всегда ей показывал, кем командовать, а перед кем заискивать, у нее засбоил, завертелся. Но она все же оскалилась.

— Не хошь по-хорошему — будет, как я решу. Я к нему пойду, к Саше. Глаза в глаза он матери не ослушается. Гляди, без всего останесся.

— А тебя к нему не пустят. Иди, я домой поехала, — Ульяна поднялась. — Пока, дядь Виталик.

— Пока, Ульян.

— Погоди! — Татьяне кишки сказали не отпускать ее никуда.

Как она, вправду, станет их сейчас разводить? Если эта заартачится — по суду, что ли то? А она и беременная еще, на чью сторону суд встанет? И еще что-то Ульянка, кажется, свое, особое про женскую силу поняла, пока в Москве тут у них ошивалась, раз смогла Сашку так окрутить, что он матери слово поперек сказать не сомневается. Страх она потеряла.

— Ну чего еще?

— Татьяна присела на скамейку: стоять не было больше мочи. Смягчила голос.

— Что мы с тобой воюем-то, Ульян? За что и воюем-то? Там же ведь и тебе хватит, и нам.

— Чего хватит?

— А то уж ты не понимаешь! Ох уж ты мне!

— Не понимаю, Татьян Николавна. Расскажите.

Как она так Ульянку недооценила? Будто бы ни криком ее было больше не взять, ни слезами, ни угрозами. И вот что еще Татьяна почувствовала: Ульянка только в сок входит, а они с Виталиком отцвели уже, вянут. Лучше бы с ней по-хорошему договориться было.

Жалко коттедж кирпичный, в котором всех Татьяниных подопечных по комнатам можно было рассадить, жалко всю придуманную жизнь: хоть она и наспех была прикинута, а получилось сладко. Так красиво, как Татьяна даже и помыслить не смела, кабы не СВО. Зря и размечталась.

— Тебе вот что надо?

— В смысле?

— Ты вот это зачем все затеяла, с женитьбой? Ты чего хочешь получить?

— Не знаю.

— Ну что, квартиру ты там нашла себе или что? — предположила Татьяна.

— Или что.

— Ну сколько, сколько тебе надо на квартиру? Сколько, три миллиона? Четыре?

Ульяна пожала плечами. Татьяна заторопилась. У нее расчеты все были заранее уже прикинуты, в поезде как раз нашлось время начисто пересчитать.

— Вот сама посуди. Президентские деньги за ранение, это три миллиона будет. Так? Так. Там за инвалидность еще миллион, у нас первая группа, точно дадут. Четыре. Потом страховые выплаты, я смотрела, там два миллиона еще, военное страхование. И еще будет по увольнению со службы, единовременное пособие. Там три миллиона еще чуть не с половиной.

Ульяна прикрыла рот ладонью, как будто зевала.

— Четыре, да два, да три с половиной, это девять уже. Тут и тебе на квартиру, и нам хватит. Тебе от всего треть положена, это три миллиона. И нам с отцом шесть, да, Виталь? И все.

— А как вы так делите, Татьян Николаевна?

— Ну как-как? Вот так.

— Он сам разве не должен решать, Саша, кому его деньги? Это ведь он воевал.

Ульяна говорила это все равнодушно и лениво как-то, как будто спора никакого не было и не было из-за чего спорить. Как будто не жизнь решалась, а задачка школьная по математике.

— Ульянка... Я с тобой как со взрослой тут. А ты мне что? Виталя! Где валокордин у нас был?

— Не понимаю, почему мне треть, — покачала головой та.

— Ты одна, нас двое, по всем законам так, везде написано. У нас вона еще и двое детей на содержании, пока еще на ноги станут, но это пусть его, ладно...

— А нас тоже двое, — сказала Ульяна. — Вот я и ребенок. Пополам надо. Вас двое и нас двое.

— Дак его нету пока! Надо на день выплат будет считать!

Нету его, а может, и не будет еще. Ты и куришь вон как паровоз, и рыбу сырую жрешь, и за воротник, небось, еще закладываешь. Куда тебе хоть ребенка еще растить?

— Не хочешь внучка? — проговорила Ульяна медленно, вот ровно укуренная.

— Я-то?

Татьяна замешкалась, все ж таки в лицо врать она плохо умела, не этим брала. Так Ульянка ей вопрос поставила, как она сама себе старалась не ставить. И пронеслось в голове галерей со смазанными от короткой выдержки кадрами — коттедж и достаток, либо чужой внук; шесть миллионов, либо четыре; только ипотеку закрыть да ремонт доделать, либо и самим еще пожить. Да ведь это не только ее ребенок-то, а и Сашин, а будут ли у него еще? Ну, у него не будут, так будут у Светки, Светка с этим делом точно не замешкается, и этот вон обалдуй еще растет, а возможности такой уже больше не представится, жалко Сашку, но и себя жалко, так это ведь и для него тоже, эта ведь шалава с него денюжку стрясет и потом свинтит, поминай как звали, а мать сына свово не бросит, будет и комнатка своя, и уход, было бы на что. Покидала обрывки мыслей в каструлю, за десять секунд все сварила, вот и готов супчик.

— Дак это...

— Понятно, — Ульяна сглотнула, как будто в горле застряло что-то. — Не сходятся циферки, да? Тут это, Татьян-Николавна. Хорошо, конечно, что ты уже посчитала там у себя все. Только придется тебе это... Пересчитать.

Она пошатнулась, снова попыталась заткнуть себе рот, а потом шагнула к газону, согнулась, и ее стало рвать. Шла наружу какая-то зеленая дрянь из нее, воняло кислым. Судорогами шла, стонала, пыталась отдышаться, и сразу же следом ее накрывал новый позыв.

Виталя испугался, подбежал к ней, хотел Ульянке воды дать из своей бутылки, но ее все никак не отпускало.

— Врача, может? Отравилась, эт самое?

— Да не надо... Не надо мне врача. Это просто... Токсикоз это.

Взяла у него наконец бутылку, прополоскала рот. Выпрямилась — и сама зеленая вся.

— А чего это пересчитывать-то? — спросила у нее настороженно Татьяна.

— А там суммы другие получаются. Саша-то умер.

* * *

А больше нечем было заняться, как Сашу увезли — только звонить в реанимацию и спрашивать, как он там. Теперь-то она ему законная была, так что отвечали. Вот и ответили, что умер. Кровоизлияние, внутричерепное, и сепсис еще, что-то такое. Переспросила. Повторили то же самое.

Пачку скурила, пока ее Татьяна Николаевна нашла. Не знала, куда ей идти. В морг рано. Домой не хочется. Некуда идти, получается. Вот и сидела во дворе, смотрела на живых солдат. Они ходили, курили, болтали, смеялись. Кто-то плакал сидел, к кому мать приехала.

Тошнило сильно. Внутри — то ли в животе, то ли в горле — засела какая-то неведомая хуйня, переворачивалась с боку на бок, наматывала нервы, разрасталась, сдавливала и дыхательные пути, и пищевод: ни проглотить ничего, не выблевать. Уже подступала солено-горькая обильная слюна — думала, сейчас получится облегчиться, но оно не хотело наружу, оно хотело дальше изнутри Ульяну жрать.

Не смогла вот ты потерпеть.

Потерпеть со своей свадебкой.

И еще пусто очень стало. Все, что намечено, сделала, а зачем делала, забыла. Ветер листочки шевелил, деревья были как живые. Мир звучал: оказывается, до этого-то один только ее собственный бубнеж в голове было слышно, а теперь вот все эти госпитальные звуки прорезались. Тоскливые.

Татьяна пришла — как приснилась. Что-то стала свое гнуть, сначала Ульяна не сообразила даже, зачем та ей все это лепит. Потом догадалась — да она же еще не в курсе. И на вред не стала сначала ей говорить, такая та была нелепая. Но и развлечься не получилось. Когда Татьяна стала ей на пальцах свою математику объяснять, Ульяна вдруг в зеркале увидела себя. В кривом, да не в кривом. Те же квадратные метры, те же рублики. Себя-то ей жалко было, себя-то саму она хорошо понимала, и до сих пор ей не казалось зашкварным эти примеры для начальной школы считать, прикольно даже было будущее попланировать. А когда Татьян-Николавна это все разложила перед ней своими узкими губешками, своими сальными обрубочками, своими глазенками заплывшими, оно сразу превратилось в какое-то говно. Стало понятно, что никакая это не мечта — квартира, а просто коробка бетонная, типа склепа. Закружилась голова от цифр, от Татьяниного мельтешения, и наконец Ульяну вырвало — едко, долго, всем, что она за последние три дня в этой Москве сожрала.

А когда закончило рвать, когда она попила Виталиной водички теплой из пластиковой бутылочки — то почувствовала, что ничего она и не выблевала, все внутри осталось. И немножечко даже подросло.

Сказала Татьяне про Сашу.

Та заголосила, запричитала, понеслась куда-то, Виталя бледный за ней, и все, сгинули к херам. Ульяна утерлась и поковыляла на выход. Сегодня идти на Сашу смотреть у нее уже не было сил. Тем более, что она и так его все время перед собой видела. На каталке в палате, когда он, весь потный, ей там рассказать все что-то тужился.

Доехала до Москвы. К тете Марине рано еще было, что там, телевизор, что ли, смотреть сидеть? Ульяна пошла гулять. Побрела по Ленинскому, особо никуда, просто чтобы время убить. Вокруг стояли большие каменные дома, в домах были окна зашторены, чтобы чужие не пялились, по проспекту машины ехали в десять полос, а на каждом перекрестке открывался целый космос: еще больше каменных ущелий, еще больше железных рек, еще больше статуй, и народищу прорва. Висели растяжки над проспектом: «Москва. Лучший город земли». И сердечко, типа смайлика. Люди были ленивые, разморенные жарой, и у каждого-то, небось, под льняной рубашкой или модным сарафаном была такая татуировка, как на этой растяжке. Все они были местные, все они обожали свою Москву до скрежета зубов.

А Ульяна ползла по Москве, как вошь.

Ничто не спасало — ни Москва-река, в сто раз их вологодской речки шире и державней, ни Кремля кусок, как будто с поздравительной открытки, ни шикарные мужчины в обтекаемых, из будущего, машинах. Красивое все тут было — ну да, красивое, но фригидное; богатое, да — все из золота отлитое, все до блеска напидоренное, деньгами и срущее, и потеющее, но слишком самодовольное, само от себя приятно охуевающее, а Ульяну не замечающее в упор. Москва занята была: в свое отражение в реке смотрелась, не могла оторваться.

Тут своей было не стать, нечего и набиваться. Не породниться, не примазаться, не превратиться в это никак. Приезжая и есть приезжая, можешь на наш парад из-за ограждений и ментовских спин позырить и потом вали, откуда приперлась. Ну и смысл по этим улицам ходить туда-сюда, если по ним прийти некуда.

Хочешь жирной московской крови попить — ну попей, только аккуратненько ее лоснящуюся шкуру прокусывай: смотри, чтобы у нее не зачесалось там, а то она тебя живо к ногтю. Напилась? Теперь отползай, переваривай.

Не смогла ты потерпеть.

А может, специально не захотела? Недолго и колебалась, так-то. Потому что с инвалидом не захотела? Ну себе-то скажи, себе-то признайся, кто услышит? Да че ты, себя саму, что ли, стремаешься, ладно те, говори уже, как есть. Молчишь.

Увидела — продается мороженка с лотка. Лоток такой еще красивый, нарядный, как будто из старых советских фильмов. Очередь небольшая, человек пять. Спросила у себя: хочется? Не знаю.

Тут пломбира в пачках не было, тут все было по-модному: продавщица в переднике и чепце набирала таким круглым черпачком шарики из мороженной палитры, выстраивала из разноцветных шаров в вафельных рожках чуть ли не целых снеговиков.

Дошла Ульянина очередь. Вкусы — манго, фисташки, страчателла, лимон, шоколад, какао, арбуз, ваниль, клубника, чего только нет. Думала фисташки и розовый лепесток попробовать, а потом нахмурилась. Страчателла — белая с черными прожилками — вроде как шевелилась. Ульяна пригляделась, а это мухи по ней ползают. Перелезли с черного на коричневое, с коричневого на красное. Люди не замечают, берут. Мороженщица мух сгоняет, но лениво, только для виду.

У Ульяны опять подступило.

Не стала брать, отошла.

Ну и протелепалась еще на районе вот так неизвестно сколько: то присядет, то прислонится, то дальше пойдет. Несколько раз к ней тетя Марина пробивалась, но у Ульяны было ноль желания с ней общаться. И сообщения ее открывать не получалось. Мама еще перезванивала, но Ульяна ей написала, что занята. Надо раньше было подходить, мам. Теперь-то уже че. Тут уже абонент не абонент.

И вот только когда Татьяна Николаевна набрала ей, Ульяна почему-то решила ответить. С Татьяной Николаевной их теперь кое-что связывало. Надо было послушать.

— А ты ушла, да?!

Ульяну то, что Саша умер, высосало. А Татьяну Николаевну словно бы наоборот накачало. Уже на повышенных, сходу.

— Ушла.

— А в морг ты не хотела бы зайти, проведать его?

— Проведать? Что там проведывать-то?

— Я с доктором поговорила.

— И че?

— Будь ты проклята, вот что! — крикнула Татьяна Николаевна.

— Все сказала? — ответила ей Ульяна.

Ульяна не вешала трубку, пускай та ее костерит. Не спорила. Ну поругай, поругай, а я тебя послушаю. Это было как руки себе тупой бритвой резать, чтоб спустить лишнее из распухших вен. От грязного лезвия заражение вышло, поехала гнилая кровь по сосудам, царапалась, воспаляла Ульянины внутренности, загустела, свернулась, не хотела цедиться наружу.

Это все Ульяна и сама про себя знала, что ей Сашина мать рассказывала. Надоело слушать. Она ведь там тоже не плакала, подумала Ульяна, только изображала.

— Че ты причитаешь? Когда в армию его посылала, ты не причитала, а теперь вот запричитала, да?

Только к вечеру зарулила к дому. Вошла, а там ее уже ожидают. Стол накрыт, все торжественные, чисто пионеры перед Лукашенко на линейке.

— Кушать будешь?

— Не хочется.

Вот не лезло, реально. Упала на кровать потная, в подушку лицом. Грязь пульсирует, глаза сухие. Полежала так без движения. Ничего не отпускало. Тетя Марина постучалась в дверь. Ульяна не разрешала ей войти, но та все равно вошла.

— Ульянчик... Мы вот тут с Максимом обсудили... Ты не читала мои сообщения, да?

— Неа.

— Ну вот. Мы, во-первых, поняли, что вчера все очень погорячились. Наговорили друг другу всякого... Зря. И мы хотели бы сказать, что мы, со своей стороны, не совсем правы были.

— Чистый ангел.

Ульяна перевернулась, оттолкнулась, поднялась. Тетя Марина тут одна была, дядь Максим в извинениях не участвовал.

— Так, и?

— И во-вторых, мы тебе деньги сняли. Вчера у нас не было наличными столько, а сегодня сняли, всю сумму, которая тебе требуется. Возьми, пожалуйста.

— Это мне вчера надо было, теть Марин, а сегодня мне не нужно уже, — сказала ей Ульяна. — Что же вы вчера-то не дали с дядей Максимом?

— Ну... Это и неожиданно было, и... Я тебя прошу, возьми, — тетя Марина выхватила откуда-то подарочный бумажный пакет, какие в универсамах продаются, с золотыми ленточками и прочей хохломой, и протянула его Ульяне.

— А мы и так уже расписались, — сказала ей Ульяна.

— Как? — растерялась тетя Марина.

— А так. Мир не без добрых людей.

— Поздравляю! Правда... — улыбнулась ей тетя Марина. — А ну тогда на свадьбу... На свадьбу вам с Сашей... Вы же будете отмечать, да?

Что ты тут будешь делать, какие добрые люди. Загнали в угол и облагодетельствовать хотят. Воины света, блядь.

— А дядь Максим где? Он что, не поздравляет? — поинтересовалась Ульяна.

— Он да, он тоже. Максим! Максим, подойди, пожалуйста... Вот, это от нас обоих.

Дядя Максим из кухни подтянулся, кивнул Ульяне невесело, глядя ей куда-то в рот.

— Да ладно, я шучу. Не будет свадьбы.

— Почему?

— А Саша умер потому что.

— Да ты что?! — ужаснулась тетя Марина; а дядя Максим аж посерел.

— Прикиньте.

Они переглянулись. А она их обоих подсекла и к себе вела, как лещей на спиннинге. По хуй им было обоим на Сашу, клоунам. Ульяна-то знала, о чем это был разговор. Уж не о Саше. Московские дядя и тетя.

— Господи, Ульянчик... Мы... Прими наши... Наши соболезнования...

— Да. Да.

— Мерсишки. Так что можете бабульки свои, бабосики, оставить при себе.

Но тетя Марина все стояла со своим дебильным сувенирным пакетом, не понимала, как это Ульяна его не хочет принимать. А Ульяна ждала, пока до нее дойдет, пока впитается.

— Я прошу тебя, Ульяна... Я прошу, возьми. Ну зачем ты так? Тебе ведь малыша еще растить... Точно лишним не будет. Не на одно, так на другое. Пока еще от нашего государства дождешься...

Не о ней они заботились. Это они ее своими подарочными рубликами усыпить хотели, от нее откупиться. А от нее нельзя было больше откупиться. Там не про куплю и не про продажу уже все было, а они этого никак не могли вкумекать, сладкие москвичата. Ей другое теперь требовалось.

Чего просить?

И вдруг оно само ей в голову пришло, из ниоткуда, а вернее, из всего прожитого. И сразу зажглось, сразу захотелось на них это выплеснуть. Не просто уже уебать их похлеще, а сорвать с них это все белоснежное, от которого у нее глаза резало, догола их раздеть, как вот она сама перед ними голая была, а потом еще и шкуру с них спустить, чтобы стало видно, из чего они сделаны: да просто из мяса, как и Ульяна, как и все люди. А то, пока они с иголочки одетые стояли, рядом с ними, чистюльками, ей было неуютно, от себя самой неаппетитно.

— А знаете, что? Я могу взять.

У дяди Максима лицо порозовело, а тетя Марина обратно задышала. Снова стала тянуть ей пакет, хотя у Ульяны руки еще висели вдоль тела. А Ульяне не пакетик с бумажками нужен был. Ей нужно было доказательство, что все люди одинаковые, а не одна она мразь. Ульяна хотела послушать, как у них хребет хрустеть будет, если на нем попрыгать.

— Я вот Саше хочу памятник поставить. На могиле. Что он герой. Герой СВО. Вот я на памятник бы взяла у вас. Дадите мне на памятник? От меня будет — и от вас, получается.

Они заюлили, скуксились. Дядя Максим на тетю Марину аж фыркнул, он-то, видать, и на свадьбу жертвовать не хотел, но заставили.

— Ну что, дадите?

— Ульянчик... Мы понимаем...

— Что «Ульянчик»? Чего вы там понимаете? Я спрашиваю — дадите на памятник? Без вас не поставить. Поможете. Ну? Чтобы его подвиги помнили. Нет?

— У тебя был ужасный день...

— Вы на вопрос мне можете ответить, теть Марин? Не хотите? Да, дядь Максим? Не хотите? Потому что он — что? Убийца? Как вы там говорили?

— Я так не говорила... Он жертва, Саша... Жертва этой войны... И нам его жаль, безумно жаль, правда... Мы и не говорили, что убийца... Разве мы говорили такое, Максим?

— Бэээ... Мэээ....

Одеты вы только в красивенькое, а мясцо-то гнилое. Вон там опарыши в вас уже вовсю шуруют, зато брючки светлые по стрелочкам отглажены.

— Безумно жаль им. Вот ведь. Пиздите как дышите, — усмехнулась Ульяна. — А я не хочу, чтобы вы его жалели. Я вот им, например, горжусь, ясно? Он ради своих родителей туда пошел, ради меня, ради нашего будущего. Он туда поехал, чтобы хохлы на нашу землю не пришли, чтоб вы тут дальше могли рыбку вашу гребаную кушать и винчиком запивать. А вы этого не хотите понять.

— Ульяна...

— Так да или нет?

— Они все мялись.

— Ну тогда не о чем разговаривать. Не хотите — как хотите. Тогда че, уебен зи битте.

— Потоптались и ушли, и пакетик свой с собой прихватили.

* * *

Они спрятались у себя в спальне; Максим закрыл дверь, прислушался — не стоит ли Ульяна с той стороны?

— Она же специально это делает!

— И что? Ну и вот что теперь?

— Она нас в это все хочет макнуть, ты что, не понимаешь?

— Максим. Максим. Успокойся. Давай... Давай мы спокойно. Давай все же будем держать в уме, что у нее жених сегодня умер. Что у нее срыв.

— Да она спокойна как удав! Это у меня срыв! У меня!

— Просто держим это в уме, хорошо? Я о другом.

Марина поймала его за руки, чтобы он не размахивал ими так. Поймала и держала. Цепко. Ему стало неловко.

— Я тебя прошу. Мы уже все равно с тобой все сделали. Мы уже согласились, мы уже деньги сняли, мы уже их отдали. Уже все, Максим. Понимаешь?

— Ты сняла.

— Неважно, кто снял. Мы отдаем ей эти деньги. Мы с тобой решили отдать ей эти деньги, и мы понимаем, почему мы это делаем. Мы это делаем, чтобы уберечь нашего сына. Вот и все. А почему она принимает эти деньги, что она там хочет услышать — это ее дело. Ты согласен со мной?

Максим высвободил свои запястья: да никакая это не паническая атака, все под контролем. Марина говорила с ним вкрадчиво, будто кобру заклинала, и как соблазнительно было бы согласиться с ней — жаль, никак не получалось.

— Я не хочу врать. Почему я должен врать? Только я умоляю, не надо никаких пошлостей про ложь во спасение.

— Ты и не должен врать. Тебя просят просто согласиться с тем, что она поставит ему на могилу, что хочет. Ну поставит памятник и пусть поставит. Будет там какой-то нелепый памятник стоять за миллион рублей.

— Она там еще и напишет, что это от нас!

— Я тебя умоляю, Максим. Что она там напишет? Это она просто так говорит, чтобы тебя позлить. Из-за твоих этих нотаций.

— Нотаций?! Я еще теперь в этом виноват буду? Это ты, ты ее к нам притащила! Ничего бы не было, если бы ты не...

— Погоди... Тебя это, что ли, волнует? Что она напишет? Что кто-то узнает? Да брось. Никто об этом не узнает, Максим. Никогда. Кому она об этом расскажет?

— Об этом я буду знать. Я, Марина! Я буду знать, что она меня заставила это сделать. Что заставила меня это сказать! Сделать!

— Послушай меня. Все ровно наоборот.

— Это как так?

— А так. Если Кирилла отправят на войну, на фронт если его отправят, вот это будет беда. И не дай бог, что случится. Но даже если он без царапинки потом... Все равно это будет беда, просто другая. Навсегда. Вот об этом, вот это!

— Я понимаю это... Ты думаешь, я вообще ничего?..

— Ну вот. А она тебе предлагает возможность просто откупиться. Все, что тебе надо сделать, это танец перед ней станцевать. Ну? Ну и станцуй, господи, сложно что ли?

— Я не буду! Пусть она на хер идет со своими танцами! Я не буду унижаться! Перед кем — перед ней?!

— Ничего не изменится от этого в тебе, Максим. Ну? Ну я не так сказала. Пойдем, просто отдадим ей деньги, скажем, что на памятник, и завтра она уедет в свою Вологду. И эта история будет закончена. И мы про нее забудем.

— Я не могу... Я не хочу, Марин... Пожалуйста... Я не хочу в этом участвовать...

Марина отстранилась от него. Вздохнула. Посмотрела на него... Без надежды; и с жалостью. С обидной какой-то жалостью.

— Бедный ты, бедный. Бедный ты человек. Ладно. Не хочешь — не участвуй, Максик. Не хочешь — не участвуй. Я сама отдам и сама все скажу. Мне-то все же попроще. Я-то одной ногой уже там.

Она устало покачала головой, взяла опять этот треклятый пакет, мягко надавила на дверную ручку, вышла в коридор.

— Ульянчик... Ульян? Мы подумали. Конечно, давай. На памятник.

— Да ну? — спросила от себя далекая Ульяна.

Максима сначала теплой волной обдало: благодарность Марине. Что взяла все на себя. А потом горячей: стыдом. Он помялся еще и тоже выполз в коридор.

— Вот. И пусть, конечно, от Саши правильная память останется... Тут можно и гранитный будет поставить, тебе хватит...

Максим, хмурый, заставил себя сделать шаг вперед, к Ульяне. И еще шаг, и еще.

— Так пусть мне это дядя Максим все это скажет. С вами-то все и так понятно, — раздельно и четко произнесла Ульяна.

А он уже почти до них дошел, и не возвращаться же было, не убегать же. Он просто застыл на месте, и челюсть у него свело.

— Ну? — кивнула ему Ульяна. — Я слушаю.

Максим сжал кулаки и разжал. Сопли сглотнул. В голове колотилась птица, как в клетке, хотела улететь.

— Пожалуйста... — он мотнул тяжелой головой. — Не надо...

У Ульяны рот скривило. То ли улыбкой, то ли... То ли чем. Максим не смог ей в глаза глядеть.

— Ладно, дядь Максим, — сказала ему Ульяна. — Хуй с тобой. Давайте сюда свои бабки.

— А вот же, вот! — Марина сунула ей поскорей в руки пакет, пока та не передумала. — Тут все. Тут сколько нужно. На все хватит.

Легли в постель, не дожидаясь Кирилла. Каждый со своей стороны лежал, посередине граница. Молчали. Минут через двадцать Марина прошептала:

— Ты спишь?

— Нет.

— Я у нее спросила потом, когда ты ушел... Ульяна, ну ты же ведь не стала на нас писать донос? — она вздохнула.

— А она что? — Максим повернулся к Марине.

— А она мне говорит: ну а вы сами-то как думаете? Я ей — ну я думаю, Ульянчик, что ты не стала, конечно, ты же добрая девочка, мы семья...

— Ну и?

— А она плечами пожала.

Они полежали еще в полумраке, силуэтами. Окна открыли, чтобы дышать, а через них вваливался внутрь люминесцентный московский смог. Гоняли спортивные машины по Ленинскому, ревели моторами, а может, это украинские дроны летели. Во дворе кто-то то ли смеялся, то ли плакал.

— Слышишь? — приподнялась Марина. — Что это?

— Что?

— В ванной нашей. Вода течет, и...

Там Ульяниным голосом кто-то стонал. Открыли дверь, прислушались...

— Ее рвет там, — встревоженно сказала Марина.

Максим понятия не имел, что делать. А Марина прильнула к двери и тихонько спросила:

— Ульяна? Тебе плохо? Тебе помочь?

— Отъебитесь! — глухо крикнула им Ульяна. — Отъебитесь вы от меня все!